Мария Семенова – Право на поединок (страница 98)

– Он, наверное, слишком долго пробыл во льду, и частицы тела утратили естество. Я слышал, на Островах иногда находят туши древних животных, не разложившиеся из-за холода, так они тоже… Сегван, с которым я говорил, хотел поджарить кусочек, но всё расползлось и растаяло, словно каша…

Учёный есть учёный: ему всегда уютнее, если удаётся придумать хоть какое-то объяснение. Но кто знает, почему научные доводы кажутся порой неуместными, а хочется упасть на колени и со слезами на глазах приветствовать Чудо?…

Дым, перемешанный с завитками белого пара, уходил вверх, стелясь по склону горы. Он тёк по мокрой голубизне ледников, ярко искрившихся после небывалой грозы, и возносился всё выше тугим столбом, не спешившим рассеиваться. Когда он поднялся над вершиной, в нём вспыхнула радуга. Волкодав попытался сообразить, бывает ли так, чтобы радуга появлялась в дыму, или, может, она лишь казалась совсем близкой, а на самом деле сияла в гряде дальних туч, ещё изливавшихся на Озёрный Край обильным дождём?… Радуга была зелёная, как если бы свет дробился в гранях чистого изумруда. Одним концом она упиралась в ледяную вершину Харан Киира, другой конец растворялся в запредельной солнечной вышине. Зрелище было из тех, что запоминаются на всю жизнь. Залитый солнцем сверкающий пик, ослепительно яркий на фоне тёмных громоздящихся туч. Чёрно-белый столб дыма. И зелёная радуга над вершиной… Волкодав попытался думать о том, что за весть могла быть ниспослана подобным знамением. Истолкования напрашивались всё такие, что сразу стало не по себе. Ладно, решил он. Мы сделали то, что сделал бы всякий, а об остальном пусть гадают жрецы… Он посмотрел на костёр. Груда огневца, знаменитого долгим медленным жаром, прогорела сверхъестественно быстро. Она больше не дымила, камень с шуршанием рассыпался пористыми глыбками, дотла выеденными огнём. Волкодав невольно поискал взглядом недогоревшие кости. Погребение следовало довершить – то, что не поглощалось огнём, у веннов было принято заворачивать в полотно или берёсту и предавать земле.

Костей не было. То есть вообще никакого следа сожжённого человека. Пламя истребило мёртвого без остатка – ни толики праха, ни даже пряжки с одежды. Так не бывает. Двое мужчин и женщина молча смотрели друг на друга, и всем было жутко. Это, впрочем, был не тот страх, когда опасаешься чего-то погибельного. Просто всегда пугается человек, ощутив присутствие Высших. Эврих первым осмелился выразить общую мысль:

– По-моему, – прошептал он, – мы похоронили Бога…

Наши судьбы текут, как ручьи, Как прибрежный песок. Что – песчинка? Что – капля?… И всё-таки в жизни не раз Каждый делает выбор. И выбор порою жесток. Даже если судьба королевств Не зависит от нас. Если Зло и Добро В откровенной схватились борьбе И последним пророчествам Сбыться мгновенье пришло, Загляни в свою душу: Что вправду милее тебе, Что влечёт тебя с большею силой - Добро или Зло? А потом присмотрись, Кто силён и наденет венец, А кого проклянут И навеки забудут как звать. И опять загляни себе в душу: Хорош ли конец? И спроси себя снова: Неужто охота встревать?… Что за радость - Безвестно погибнуть в неравном бою? Может, спрятать глаза, Ведь уже никого не спасти?… Мало толку в геройстве, Которого не воспоют… Время лечит - Однажды и сам себя сможешь простить. А ещё – ты поверь, так бывает! - Нет хуже врагов, Забывающих в битве жестокой Про всякую честь, Чем стоящие – тот и другой! - За Добро и Любовь… Где меж ними различье? С кем правда? Кого предпочесть?… …А потом победитель Устало опустит свой меч - Враг стоит на коленях, И мир не постигла беда… И раздастся приказ: «Всем ослушникам – головы с плеч!» С кем пребудет твой выбор, мой доблестный друг? С кем тогда?…

15. Долина Звенящих ручьев

В горах осень всегда наступает раньше, чем на равнинах. Вот и теперь близкие холода уже начали золотить на окрестных склонах кусты и низкорослые деревца, и только Тлеющая Печь продолжала исправно греть своих обитателей. Зимой здесь редко залёживался снег, но даже если землю сковывало крепким морозом, из глубины продолжали бить кипящие родники. Мастеровитые шаны не поленились провести глиняные трубы: откроешь задвижку – и прямо в чан бежит горячая струйка. Хорошее место. Вот только на западном склоне смрадно клокотали смоляные озёра и там и сям по телу горы возникали, словно нарывы, глубокие провалы, наполненные испепеляющим жаром. В последние годы огненные язвы мало-помалу подбирались всё ближе к деревне, но, по словам Раг, шанов это не особенно беспокоило. Во-первых, деревня стояла на несокрушимой скальной плите, не поддававшейся даже землетрясениям, не говоря уже об огне, прожигавшем только мягкую землю. А во-вторых, угодить в палящую ловушку мог разве что кворр или житель низин, ничего не смыслящий в норове гор и не умеющий с ними поладить. Своих родных детей Печь всегда предупреждала о близящейся опасности. На месте зарождающейся ямы жухли и умирали растения. Или подтаивал снег, если дело происходило зимой. Опять-таки нашлось и применение для огненных провалов. Шанские гончары делали замечательную посуду и обжигали её в подземном жару, опуская вниз железные клетки. Чаши и горшки обретали при этом столь замечательную звонкость и блеск, что даже в самой Тин-Вилене не стыдно было их продавать.

Волкодав видел кованые клетки с приделанными цепями, видел, как их погружали в раскалённые недра. Клетки показались ему достаточно вместительными, чтобы запихнуть человека. Как знать, что в рассказах о взаимных жестокостях двух племён было вымыслом, а что – правдой? После того, как едва удалось спасти от квар-итигулов беременную Раг, венн ничему уже не удивлялся…

Неужели, думал он, на Заоблачном кряже повторится всё то, что когда-то произошло на Засечном? Сделаются безлюдными прекрасные горы, и начнут их считать злым местом, негодным для обитания?… Неужели земной люд нисколько не поумнел со времён Последней войны?…

Отоспавшись, он облюбовал солнечную полянку недалеко от деревни и начал воинское правило, без которого не полон прожитый день. Хотя сказать, что он так уж хорошо отоспался, было нельзя. Если в поселении «истинных» его изводило ощущение камня, готового свалиться на голову и расплющить, то здесь тревожило нечто иное, и это нечто исходило из земных бездн. Что бы ни говорили ему о несокрушимой скале, державшей на ладони деревню, из-под земли сочился то ли запах… то ли что-то более тонкое и неуловимое, чем запах… Волкодав никак не мог определить для себя, что же именно, и знал только одно: будь его воля, он унёс бы отсюда ноги. И как можно скорей.

К сожалению, воли ему никто не давал. Шаны устроили праздник. Возвращение Раг, которую никто уже не чаял увидеть живой, было несомненным знаком воли Отца Небо, пообещавшего племени скорую победу над ненавистными квар-итигулами. Старейшин во главе с вождём Лагимом не особенно смутило даже то, что женщина, согласно обычаю обязанная рожать в строгом уединении, исторгла дитя на руки чужому мужчине. Люди немедля припомнили сходное рождение сто лет назад, на исходе векового пленения. Тогда появился на свет величайший вождь, умудрившийся вывести своё племя из рабства. Как тут не предположить, что чудесное разрешение Раг тоже сулило шанам радостные перемены! Да ещё этот Бог, доселе неведомый людям, но определённо благой!… Ну а самое радостное, что могли вообразить шан-итигулы, был, конечно, разгром ненавистных врагов. И казнь пленников, которых едва не овдовевший муж Раг собирался своими руками топить в кипящей смоле…

Волкодаву жаль было два народа, не умевших поделить между собой громадный Заоблачный кряж, но в чужую жизнь вмешиваться не годилось. И в особенности человеку вроде него, не способному толком разобраться с самим собой. Венн хмуро предвидел, что теперь его, пожалуй, до конца дней не отпустят воспоминания о поселении «истинных» итигулов на горе Четыре Орла. Вернее, о народе утавегу, обитавшем рядом с людьми. И о страшном искушении, которому он, Волкодав, чуть было не поддался. Память жгла его. Вот уже несколько суток прошло после побега, и даже при сильном желании ничего нельзя было изменить, а уверенность, что он поступил правильно, всё не приходила. То есть уверенность-то была, недаром он сделал то, что сделал… но и сожаление не отпускало.

Внутренний разлад мешал сосредоточиться, деревянный меч никак не становился дышащим продолжением тела. Чужеродный предмет, неведомо как попавший ему в руки. Ведь мог бы сейчас бежать среди белоснежных собратьев, наслаждаясь пиршеством звуков и запахов, неведомых человеку?… Мог бы… А вместо этого зачем-то угнездился на корточках, опираясь на подушечки босых ступней и подняв сведённые пятки, и размеренно взмахиваю перед собой увесистым куском дерева, стараясь не потерять равновесия… Зачем?…

Мыш вылизывал шёрстку, пристроившись на деревце, росшем у края поляны. Листва на деревце была зелёная, но большей частью скрюченная и жёсткая. То ли из-за того, что зеленью нельзя было полакомиться, то ли по другой какой причине – облюбованный было насест скоро разонравился маленькому летуну. Он сморщился и чихнул, как если бы его смущала неприятная вонь. Потом снялся и перепорхнул к валунам, прикрывавшим лужайку от холодного ветра с гор. И завертелся над камнями, недовольно вереща.