Мария Семенова – Ошибка «2012». Игра нипочём (страница 8)
– Здравствуйте, Оксана Викторовна! – обрадовалась продавщица Любаша, она же хозяйка. – Вам как всегда?
Ещё бы ей не радоваться. Этак с год назад на неё наехали. Да не бандиты, которым она регулярно платила, а новый участковый, капитан, не столько блатной, сколько голодный. Замурзыкал предписаниями, натравливал, гад, то налоговую, то санэпидстанцию, то пожарных… А потом прямо так и говорит: давай съезжай по-хорошему. На твой подвал кое-кем глаз положен.
Как это «съезжай»? А товары для живности Варенцовой где брать?.. Ну, она и поговорила с участковым по душам… Так, что внезапно удовлетворились и пропали все чохом инспекции и сам гад капитан. Странное дело, но сгинули и бандиты, да не только здесь – во всём микрорайоне. Осталась только Варенцова, покупающая корм «Вискас» и кошачьи игрушки. И наступила гармония.
– Да, Любаша, – кивнула Варенцова, – как всегда.
Забрала харчи, расплатилась и пошагала дальше домой.
Жила она на первом этаже огромного, вытянутого дугой дома-тысячеквартирника. С птичьего полёта он казался подковой, брошенной народу на счастье, однако сам народ так не считал и называл домище по-всякому – псарней, сучьим закутом, комитетской общагой. Это последнее было не в бровь, а в глаз. Тысячеквартирник был действительно ведомственный, с претензией на дизайн, построенный советской властью для своих доблестных защитников. И плевать, что власть изменилась, сам дом стоял нерушимо. Потому что всякую власть приходится охранять. В основном от тех, для кого она якобы существует.
Варенцова закрыла почтовый ящик (пустой, как всегда), отперла дверь, включила в прихожей свет.
– Эй, рыжий-конопатый, который убил дедушку лопатой, ты где?
«Блин. Себе-то еды не купила. А, ладно… Жрать надо меньше. И где-то там ещё зубатка лежала…»
– Эй, рыжий! – шаркая сапожками по коврику, ещё раз позвала Варенцова. – Залазь, чучело! Холодно же!
В квартире действительно царила почти уличная температура. Это из-за распахнутых форточек на кухне и в комнате. Воры сунутся вряд ли, а вот рыжее хвостатое…
Котище весом в полпуда материализовался непосредственно в форточке и мягко соскочил на пол. Не зверёк, а зверюга: на ушах кисточки, хвост трубой, мышцы перекатываются, глазищи зелёные и свирепые. Все окрестные собаки уступали ему дорогу. Люди, в общем, тоже.
Домашних дел у Оксаны было немного. Включила телевизор, покормила кота, запустила стиральную машину… Попила чаю (с зубаткой и сгущёнкой), развесила бельё, вычесала кота… Всё.
Сытый и благостный Тишка грел ей колени, по каналу «National Geographic» показывали расследование авиакатастрофы. У лайнера что-то произошло с двигателями, но мужественные пилоты на честном слове и такой-то матери всё же дотащили рассыпающийся в воздухе «Боинг» до полосы, где он и рассыпался уже окончательно, и вот уже муж обнаружил среди уцелевших жену, а мать сквозь клубы дыма увидела бегущего к ней ребёнка…
«Ну вот… хоть у кого-то всё кончилось хорошо…» Оксана покрепче прижала к себе Тихона, и тот, вытянувшись, тронул лапой мокрый след у неё на щеке.
Счастье как артеллерийский снаряд – в одну воронку дважды не попадает… Оксана посмотрела в окно, за которым мало-помалу гасли огни.
– Пошли, Тишенька, – сказала она коту. – Вечерний моцион.
«Да на фиг мне сдался твой моцион…» – угрюмо зевнул кот. Однако за хозяйкой пошёл. С обречённым видом, словно декабрист в Сибирь, но поплёлся. Надо же, в самом деле, за ней присмотреть, а то мало ли что…
Кто-то бегает по утрам, Варенцова предпочитала вечером. Когда висит в небе луна, мороз хватает за щёки, а добрые люди смотрят столь же добрые сны. Про детство, про сбывшуюся мечту, про спасённое счастье…
…В темпе, размеренно дыша, ритмично работая ногами. Чтобы никаких там дурацких мыслей и непутёвых желаний, чтобы «мышечная радость» пусть не прогнала, но хоть чуть приглушила холод и пустоту… По кругу, по кругу, по кругу. А круг – двенадцать километров.
Тихон почти сразу взял разгон и, мяукнув, взлетел хозяйке на плечо. Оксана ждала прыжка и только поэтому не полетела с тропинки в сугроб. Всё как всегда… Завернув руку за спину, она расстегнула молнию рюкзачка:
– Иди уж, баловник.
Дважды упрашивать не пришлось. Кот влез, привычно устроился и заурчал – Оксана не столько слышала мурлыканье, сколько ощущала спиной. По кругу, по кругу, по кругу… с отягощением…
Часа через два она оторвалась от книги и долго с недоумением смотрела на часы, медленно осознавая, что уже совсем скоро зазвенит будильник и надо будет собираться на службу. Волевым порядком протянула руку выключить лампочку – и вдруг поняла, что до смерти хочет туда, в Беловодье, в дивный край, где нет лживых законов и телефонного права, христопродавца Панафидина и «краснухи». Где люди – ну это уж совсем фантастика – действительно люди. Где, может быть, гуляют под звенящими соснами Сашка и Глеб… Вот бы туда свалить. Без оглядки и навсегда.
– Пойдёшь со мной, Тишенька?
«Конечно пойду, – ответил кот. И выпустил когти, словно проверяя перед дорогой. – А как же иначе. Когда в путь, хозяйка?»– Пойдёшь со мной, Тишенька?
Семён Богданович Песцов. Массажист
– Трусы можете оставить. – Песцов указал визитёрше на застланную свежей простынкой кушетку. – Прошу. На спину и руки вдоль тела.
Массажный кабинет был оформлен в восточном стиле. Вьетнамские бамбуковые циновки, настенные свитки с иероглифами, на столике – благоухающая курильница. Только сам доктор не вписывался в интерьер: откровенно славянской наружности и вдобавок рыжебородый. Вот он с хрустом размял пальцы, потряс кистями и вдумчиво приступил к процессу.
– Так-с, – бормотал он, – ну-ка, ну-ка, что тут у нас…
На самом деле «тут», в смысле на кушетке, ничего особо страшного и даже удивительного не наблюдалось. Вполне обыкновенная дама: где-то под сороковник, двое детей, вялый муж, угасающие мечты. Небольшой сколиоз, яичники, желудок, лёгкая эрозия, правая почка… А вот шею надо несомненно править, и копчик явно нехорош, видимо, падала в детстве. Ну что, жить будет…
Попадая в этот кабинет, пациенты, как правило, принимались сбивчиво пересказывать Песцову историю своих болячек, начиная с детского сада (если не с дедушек-бабушек, наградивших наследственностью). И даже привычно обижались, когда он, не слушая, отправлял за ширму раздеваться и сразу загонял на кушетку. Дескать, ещё один равнодушный костоправ, которому лишь бы денег слупить! Зато потом, когда всё кончалось, впадали в лёгкое обалдение и порывались заплатить сверх прейскуранта…
…С диагностикой было покончено, пальцы перестали впитывать информацию и налились силой, а пациентка превратилась в комок податливой глины. Руки массажиста принялись вымешивать и лепить эту глину, оживляя засохшее, убирая всё лишнее и ненужное, сглаживая неровности, колючие углы, возвращая страдающее к гармонии… Нет, Песцов не то чтобы так уж терзал и мучил доверчиво распростёртое перед ним тело, – знаете, когда наделённый юмором пациент, кряхтя и повизгивая, чтобы не заорать в голос, обещает «всё рассказать». Он действовал на каком-то другом, более глубоком и тонком уровне, с трудом поддающемся словесному описанию. Спроси его самого, как всё это работало, – не ответил бы, промолчал, пожал бы недоумённо плечами. Ну почему, блин, вода мокрая, а огонь обжигает?
Да и не был Семён Богданович специалистом по вербализации и отточенным формулировкам. У него была совсем другая работа…
…Наконец вчерне, в первом приближении дело было сделано. Глиняному кому ещё далеко было до совершенств Галатеи, но Пигмалионов уже и сейчас нашлось бы хоть отбавляй.
Вот женщина нерешительно приподнялась, вопросительно посмотрела на Песцова… И вдруг, удивительно мило и целомудренно покраснев, жестом древнегреческой статуи прикрыла рукой грудь.
– Ой, – сказала она, нашаривая тапочки. – Даже не верится. Совсем ничего не болит…
– Это для начала. Элементарное ощущение здорового тела. А то ли ещё может быть… – таинственно улыбнулся Песцов. – Надумаете продолжать, записывайтесь. До свидания.
Ну вот нравилось ему иногда загадочности подпустить. Особенно когда всё получалось, как сегодня, действительно хорошо.
Оставив женщину одеваться за матерчатой перегородкой с китайскими драконами, он вышел в предбанник, где сидела его секретарша Вера Дмитриевна.
– Ну что? Последняя?
– Угу, Семён Богданович, последняя, – кивнула та и подняла смышлёные, со вкусом накрашенные глаза. – На завтра записано семеро, первый в десять тридцать.
Она была влюблена в Песцова, влюблена совсем не по-современному – тихо, заботливо и безнадёжно, и Песцов, естественно, обо всём давно догадался, но упорно делал вид, будто ни о чём отнюдь не подозревал. У каждого свои заморочки, и его личная придурь гласила: либо бизнес, либо амуры. Баб на расстоянии прямой видимости – пруд пруди, а секретарш, как Вера Дмитриевна, – раз, два и обчёлся. Начни он с ней крутить, как закатит она ему любовный скандал, как сбежит, – где прикажете ещё такую искать?..