Мария Семенова – Окольцованные злом (страница 53)

Хавал Чалый не спеша, с водкой, помня про жару, был осмотрителен и все время внимательно прислушивался к доносившимся из-за шторы звукам, — в соседней комнате катали. Как ни странно, ахтари его совсем не трогали, хотя Клюв учил, что настоящий вор обязан биться идеально. Наконец, жухнув едва ли четверть канновки, щипач дородно замаксал по приговору:

— Зинуля, цвети и пахни.

На улице тем временем стало еще жарче. Мокрый как мышь бежал на остановку люмпик в рамах, два легавых востера, обливаясь потом, волокли начитанную в стельку, толстую — наверняка с глистом — трещину. «Выкупаться бы». Чалый свернул с Лиговки в переулок и двинулся по направлению к проспекту 25-го Октября.

На бывшем Невском шлялись толпы народу. Решив было поначалу надыбать себе работенку, щипач вдруг передумал, цвиркнул тягуче и ломанулся в кассу «Титана», — гори оно огнем, всех не обнесешь.

В фойе кинотеатра царила приятная прохлада, зрителей было немного.

— Крем-брюле. — В буфете Чалый купил мороженое, выпил ледяной газировки с грушевым сиропом и, едва прозвенел звонок, двинул в зал занимать плацкарту.

Культ впечатлял: давали трофейную «Серенаду солнечной долины». Лабал с экрана настоящий джаз, зрительские сердца бились в ритме запрещенного в советской музыке размера четыре четверти, и, слушая прекрасные мелодии Гленна Миллера, Чалый внезапно почувствовал раздражение: а мы-то, бля, живем как в парашу обмакнутые, просто форшмак какой-то!

Запалив чиркалку, он закурил воровскую перохонку «ББК», сделал смазь начавшему было возбухать фраеру — клюв прикрой, дятел, — и до конца сеанса переживал за жизнь свою забубённую. Наконец вспыхнул свет, и, несколько утешившись от содержимого лопатника, принятого у голомозого гражданина в липии, Чалый очутился на воздухе.

Заметно посвежело, поднялся ветерок, и, глядя с грустью, как встречные двустволки хватают при его порывах подолы бязи, карманник вспомнил упругие коленки Буксы, — кто теперь берет ее на конус? Впав в распятие, медленно хилял Чалый по главной ленте, однако недалеко от Староневского его задумчивость испарилась: выпитая газировка попросилась наружу. Чувствуя, что до дому не донести, щипач нырнул в какой-то двор-колодец и зарулил в первый попавшийся подъезд, — пусть лучше совесть лопнет, чем мочевой пузырь.

На лестнице царила полутьма, сильно пахло кошками. Едва журчание струи затихло, Чалый услышал женские крики, доносившиеся из подвала-дровяника. «Кого там режут?» Вор осторожно потянул рассохшуюся дверь, на цыпочках неслышно вошел внутрь и усмехнулся: два лизуна — рвань дохлая — пытались прокатить на лыжах какую-то кадру в ситчике. Судя по вывеске, она была не какая-то там барабанная палочка, даже не простячка, а в натуре шедевральная чувиха. Она орала, вертухалась, и процесс несколько затянулся. Фаловать кого-то силой Чалому всегда было поперек горла, и он быстро потянулся за плашкой, а в это время один из лохматушников, грязно выругавшись, резким тэрсом бросил девушку на землю.

— А ну-ка фу, парашник! — Вор наградил его сильным пенделем и тут же дал леща другому гуливану. — Или хочешь мальчиком пасовать?

— Пидор! — Охотники за лохматым сейфом обиделись и начали поднимать хвосты. — Да мы тебя сейчас самого паровозом отхарим, расконопатим тебе очко, гребень позорный!

Напрасно они это сказали. Плашка иначе еще называется битой и представляет собой массивную металлическую пластинку, прикрепляемую к ладони. С ее помощью легко вышибаются зубы, ломаются челюсти и дробятся ключицы. Быстренько закатав ближайшему лохматушнику таро — удар в лобешник, Чалый жекой, зажатой в левой руке, другому мгновенно расписал рекламу.

И сразу все кончилось. Как подкошенные оба негодяя рухнули на землю, один в глубоком рауше, с трещиной в черепной кости, другой — потерявшийся от сильной боли и непроглядной темноты в порезанных глазах. Утратив к грубиянам всякий интерес, вор аккуратно вытер молячку пера от крови, загасил его вместе с битой подальше и протянул руку девице:

— Давай, шевели грудями, линять надо.

— Ты ведь не убил их, правда? — Под глазом у нее набухал впечатляющий бланш, шюзия вся в грязи, а эта чудачка еще переживала за шерстяников, едва не вскрывших ее лохматый сейф!

— Тебя как зовут-то? — Не выпуская маленькую ладонь из своей руки, Чалый потащил деваху из подвала наружу и, выбравшись на воздух, заметил, что она ничего из себя, стройная, грудастенькая, лет семнадцати.

— Настей зовут, — она тряхнула стриженой челкой, улыбнулась, и стало видно, что глаза у нее озорные, а зубы ровные, — а фамилия моя Парфенова. Я раздатчицей работаю на механической макаронной фабрике имени товарища Воровского. В шестом цеху. А все-таки здорово ты им врезал, как в кино, ты боксер, наверное?

— Чалый я. — Вор неожиданно сделался мрачным и потянул свою новую знакомую в направлении Староневского. — А что же ты, Настя Парфенова, шастаешь где ни попадя, или целку не жалко, а может, своротили уже?

— Слушай, ты вещи говоришь такие неприличные. — Маленькая ладонь в руке щипача напряглась, щеки раздатчицы покраснели. — У подруги я была, а как стала спускаться по лестнице так эти двое, — она судорожно сглотнула, — и потащили меня в подвал. Слушай, а мы куда идем-то?

— Да пришли уже. — Вытащив из кармана ключи, Чалый толкнул дверь подъезда. — Хавира у меня здесь на втором этаже. — И, взглянув на попутчицу, усмехнулся: — Не дрожи ты, как шира. Вывеску тебе умыть надо, с бязью что-то придумать, — он ткнул пальцем в порванное у ворота платьишко, — ну куда ты с такой-то рекламой?

Не отвечая, Настя медленно поднялась за ним по лестнице. Лязгнули ригеля двойных дубовых дверей, очутившись в просторной прихожей, гостья сдавленно охнула:

— Батюшки! Хорошо хоть завтра мне в вечер!

Она стояла перед овальным, в полный рост зеркалом, не иначе как реквизированным у проклятых буржуев, и с ужасом осматривала дыру на выходном платье и расплывающийся под глазом фингал.

— Ерунда, фуксом прошла. — Чалый хлопнул дверью ванной, кинул раздатчице полотенце. — Шевелись, цаца. — И двинулся по коридору в самую дальнюю комнату, в которую со дня смерти матери никто не заходил.

Нащупав выключатель, он зажег свет и, скрипнув дверцей старинного платяного шкафа, высмотрел бязь попонтовей — зеленую, с серебряными прибамбасами: «Извиняй, мамахен». В ванной между тем уже весело бежала вода, слышалось женское мурлыканье: «Все выше и выше и выше…» Чалый осторожно потянул дверь за ручку, усмехнулся: эта чудачка даже не заперлась. В образовавшуюся щелку ему были видны то розовый девичий сосок, то кусочек упругой ягодицы, и, внезапно почувствовав, что трусы сделались ему тесны, Чалый, постучавшись, с ходу ломанулся внутрь:

— Я не смотрю.

Раздатчица Парфенова оглушительно завизжала, присела, прикрываясь мочалкой, а щипач, мельком взглянув на ее округлые плечи, повесил материнское платье на крючок:

— Вот, вместо шобонов твоих — в натуре шида. — Он наморщил нос, неожиданно тяжело вздохнул. — Да не ори ты, как потерпевшая, я это добро каждый день мацаю.

Соврал, конечно, для солидности. Наконец журчание струй затихло, и дверь ванной хлопнула. Воевавший с примусом Чалый закричал из гостиной:

— Настя, сюда хиляй.

В следующий миг он в изумлении замер: хоть и с бланшем, в строгом шелковом платье с серебряным шитьем раздатчица Парфенова была неотразима. А та в свою очередь тоже застыла с широко открытым ртом: такое видела только в музее. На стенах чекистской обители висели картины в массивных рамах, в углу махали маятником напольные часы с золотыми ангелочками, а рядом на высоких подставках из черного дерева стояли тяжеленные бронзовые вазы. Заметив, что на обстановку обращают внимания больше, чем на него самого, Чалый обиделся:

— Хорош по сторонам зырить, хавать давай.

— Здорово у тебя! — Настины щеки разрумянились, а щипач тем временем замутил композитора, открыл второй фронт и, щедро сыпанув на тарелку жамаг, принялся открывать бутылку трофейного портвейна:

— Смотри, какой антрамент, это тебе не марганцовка.

За обедом выяснилось, что новая знакомая Чалого была родом из деревни, проживала в осточертевшей хуже горькой редьки фабричной общаге и больше всего на свете хотелось ей походить на Любовь Орлову — быть такой же красивой и знаменитой.

Выпили вино, затем ополовинили бутылку французской — не какой-нибудь там! — карболки и как-то незаметно перешли к поцелуям. Долго катались по дивану, кусая друг друга за губы, нежно встречались языками, однако по-настоящему Настя не давалась — ускользала проворной змейкой. Наконец Чалому это надоело, и, слегка стиснув пальцы на нежном девичьем горле, он выдержал небольшую паузу и забросил ей на голову подол. Задыхаясь, Настя бессильно вытянулась, а щипач, не теряя времени, сдернул с ее бедер немудреное бельишко и, раздвинув коленями ослабевшие ноги, мощно вкатил мотоцикл в распростертое тело.

Ответом был долгий, мучительный крик: не просто, видно, расставаться с целкой на шпорах. А вскоре и сам Чалый, когда захорошело ему, громко застонал. Что ни говори, но отловить аргон на шедевральной кадре гораздо приятнее, чем с биксой какой-нибудь.

Настюха горько всплакнула, потом допили коньячок, а ночью, когда щипач, освободившись от объятий раздатчицы, направился в сортир, под ноги ему попалось что-то на ощупь шелковистое. Это было вымазанное в крови, измятое материнское платье.