Мария Семенова – Окольцованные злом (страница 17)
Показывали похороны Зямы. Еще будучи живым, покойник закосил под православного, и теперь тело его предавали земле по христианскому обычаю, с отпеванием и панихидой. «Пидор пархатый!» Сразу же вспомнив мать, Башуров хватанул еще стакан «Смирновской», запил пивом, закурил, а на экране тем временем какой-то чин в генеральских погонах с пеной у рта заверял общественность, что не сегодня завтра убийца будет пойман. «Хрен вам!» Ликвидатор криво улыбнулся и вдруг почувствовал, что засыпает. Пустой стакан выскользнул из его пальцев на ковер, голова свесилась на грудь, и Виктор Павлович очутился в объятом скорбью тронном зале царского дворца в Фивах.
Меж огромных, покрытых многоярусной росписью колонн струился благовонный дым, траурные гимны жрецов плавно возносились сквозь полумрак к прямоугольному отверстию в потолке, а женщины вопили так пронзительно, что крики их были слышны на западном берегу Нила. В центре зала на возвышении стоял массивный золотой саркофаг, точно повторявший изгибы тела покоящегося в нем господина и повелителя Фив, сына всесильного Амона-Ра, могучего Аписа, скрепляющего корону двух царств, — фараона Тутанхамона, ушедшего на запад, в обитель Осириса, Солнца Египта.
С полгода тому назад повелитель Черной земли внезапно потерял аппетит, на женщин начал смотреть с удивлением, будто спрашивая, для чего они, а по ночам его стали тревожить дурные сны. Пока жрецы и астрологи истолковывали их, каждый на свой лад, жестокая головная боль поразила властелина двух царств, многократно за день терял он носом свою божественную кровь, и страшная слабость объяла все его члены.
Напрасно Верховный жрец храма Хонсу[50], бога-целителя, пользовавшийся славой изгоняющего любые хвори, приносил жертвы Определяющему судьбу в Фивах[51], напрасно поил царя настоями трав на меду, приговаривая:
— Войди, лекарство, войди, изгони боль из моего сердца, из моих членов, чудотворное лекарство… Не помогли фараону ни снадобье из оливкового масла, кожи змей и ящериц, ни кровь телят, потомков священного Аписа, ни пепел совы, смешанный с истолченными в порошок изумрудами. Все было напрасно, лучезарное Солнце Египта закатилось.
Теперь же тело Властелина двух миров, превращенное трудами парасхитов[52] в мумию, возлежало в золотом гробу и было готово отправиться на западный берег Нила, к своему последнему пристанищу в Долине царей. Все части его были обернуты молитвенными лентами с начертанными на них заклинаниями, а на груди покоилась «Книга мертвых»[53], ибо войти в страну вечного счастья Дуат, не зная молитв, тень царя не сможет, даже если будет оправдана на загробном суде Осириса. Этот суд, где между преисподней и небом умершего ожидают сорок два судьи, рассматривает его земную жизнь. Лишь когда сердце усталого[54], взвешенное на весах правосудия, окажется равным Маат, богине истины, и когда летописец Тот, начертавший на табличках дела усопшего, признает их добрыми, лишь тогда Гор возьмет тень за руку и поведет ее к трону своего небесного отца.
— О фараон, ты Великая звезда, которая правит Миром небытия с Осирисом; ты звезда, которая освещает небо, и путешественник в далекий мир! Живи и будь молодым, как твой отец Осирис, как Орион в небе! О фараон, небо принимает тебя, свет утренней зари несет тебя, небесные тростниковые лодки поданы тебе, и с их помощью ты можешь отправиться к Ра, к горизонту!
А чтобы правогласный[55] Осирис-Тутанхамон[56], владыка тронов обоих царств, беспрепятственно мог стать царем царей на небе, он был защищен амулетами и священными эмблемами, имевшими божественную силу. Семь чудодейственных браслетов украшали от локтя до запястья правую руку владыки Египта, шесть — левую. Сияло червонное золото, благородно блестело серебро, в огнях факелов дробились сполохами самоцветные камни и стеклянные инкрустации. На шее мумии нашел покой жук-скарабей, изготовленный из драгоценного камня, а в лентах, обвивавших грудь, лежали две группы колец, носящих сакральный смысл, — рядом с правой рукой пять, возле левой — восемь. Анубис, верно, сам руководил работой хоахитов[57], — усопшему царю не стыдно было предстать перед судом Осириса.
Между тем крики плакальщиц сделались невыносимыми, они бросались на гроб, царапали лица и рвали на себе волосы, в то время как мужчины в коронах из стеблей тростника исполняли танец муу[58], а под сводами зала согласно траурному ритуалу раздавалось заунывное пение жрецов:
— Я — Атум, который один…
— Я — Ра, первый в его лучах…
— Я — бог, что сам себя создает…
Однако не все присутствующие выражали свою скорбь столь пламенно. В тени колонны, там, где царил напоенный густым благовонным дымом полумрак, Башуров разглядел двух спокойно беседовавших мужчин. Голова одного из них была свободна от бремени[59], это был один из писцов Дома жизни[60], второй же носил густые волосы и бороду, а на груди его сверкал крест Великого Иерофанта. Оба они были жрецами высшего посвящения и лучше других знали, что усопший царь давно уже взращивает вместе с Осирисом поля блаженных[61] в стране Дуат, а поэтому разговор их касался реалий сугубо земных.
— Клянусь Нефтидой, — бритый приложил руки к груди, — былого благочестия в людских сердцах не осталось. В Долине мертвых бродят грабители, стража вступает с ними в сговор… Не есть ли это знак того, что бедная страна Кемет катится в бездну?
Ты все привык усложнять, досточтимый Инемптах. — Великий Иерофант чуть склонил голову. — Любители поживиться за счет умерших были всегда. Вспомни-ка, пирамида Джосера уже почти тысячу лет как ограблена, давно пусты могилы Семерхета[62] и Беджау[63], в гигантской усыпальнице Хефрена сколько уж веков как ничего нет, а Египет стоит себе. Тут другое, — он вдруг дотронулся до подвески на своей груди, — фараон слишком много сделал для меня, чтобы я позволил безнаказанно кому-то ограбить его могилу. — Заметив немой вопрос в глазах собеседника, он на мгновение задумался. — Доводилось ли тебе слышать, досточтимый Инемптах, о перстне Гернухора? Так вот, в месяце пайопи[64], производя ремонт подземной галереи храма, мои жрецы наткнулись на тайник. В нем находился папирус столь древний, что был он исписан не иератическим курсивом[65], а древними Бау-Ра — иероглифами, и мне открылась тайна тайн. Теперь не быть мне служителем грозного Сета, если не сумею направить вилы смерти прямо в сердце того, кто позарится на сокровища фараона!
Внезапно волны благовонного дыма окутали Башурова так плотно, что голос бородача стал слабеть, к нему примешался какой-то странный металлический звук, и, проснувшись, Виктор Павлович понял, что внизу с помойки вывозят мусор.
Что верно, то верно, в России две беды: дураки и дороги. На Пискаревском, аккурат за больницей, Снегирев чудом увернулся от шального «мерседеса» и тут же угодил передним правым в яму; удар был силен, подвеску пробило до отбойника. По идее надо было бы запомнить номер, чтобы вечерком наведаться к уроду в гости, поучить хорошим манерам, но Алексей делать этого не стал, — после тренировки, сауны и чаепития с кикбоксерской братией на душе у него царили мир и гармония.
«Ладно, живи пока». Он запустил заглохший двигатель, неторопливо влился в транспортный поток и сразу же раскаялся в своей доброте, — со стороны переднего правого слышалось отчетливое бряканье, как пить дать накрылась шаровая. «Да, ничто не вечно под луной». Снегирев вздохнул и взял курс на Бронницкую, в оазис автосервиса Кирилла Кольчугина, а чтобы не слышать мерзкие, изводящие водительскую душу звуки, сделал погромче радио «Шансон». Владимира Семеновича Высоцкого занимали этнографические проблемы:
Стоял погожий осенний денек. Солнце все еще ласково светило с безоблачного неба, призывно семафорили коленками неоколгоченные россиянки, однако пожелтевшая листва настойчиво шуршала под колесами, — все, лету красному конец, пора подумать о шипованной резине. В теплом воздухе роилась мошкара, чирикали воробьи, нарезали круги птички-синички, торопились жить, чувствовали, что зима не за горами.
— Потерпи, моя девочка, потерпи.
Вырулив на набережную, Снегирев проехал мрачное бурокирпичие «Крестов», без проблем форсировал Неву и мимо Большого дома по свежеотремонтированной мостовой покатил по направлению к Невскому. Безо всякого удовольствия, — транспорт двигался по Литейному в час по чайной ложке. Владимирский был тоже забит машинами, однако на Загородном полегчало, и за бывшим Царскосельским вокзалом Алексей нырнул наконец в тихую щель Бронницкой. Хорошее место, старинное, ни рева двигателей, ни гама, ни бензиновой вони. Раньше район этот назывался Семенцами и считался одним из самых криминогенных в Питере. Чего тут только не было: веселые дома, малины, блатные хаты. Треньканье балалаек и переливы венок, пьяный смех и визг проституток, топот чекистских сапог и револьверный выстрел, оборвавший фарт лихого уркагана Леньки Пантелеева.
Однако все меняется, и нынче во дворе, где прежде был притон, обосновался господин Кольчугин — основательно, надолго. Поставил подъемники в боксах, открыл небольшое кафе, в заброшенном бомбоубежище стал выращивать вешенки и шампиньоны. Аборигены особо не противились: во дворе теперь был порядок, алкаши перестали гадить по углам, мастерская работала тихо, не производя ни грязи, ни вони. Дело двигалось.