Мария Семенова – Хромой кузнец (страница 55)

…Вот обложили домовину горючим сухим хворостом и ещё устроили краду – увитую соломой изгородь кругом костра. Жарко вспыхнет солома и не позволит увидеть смертным глазам, как раскроются двери в иной мир, как шагнёт в него покинувшая тело душа…

Старая мать и жёны-красавицы между тем приготовили поминальную кашу, напекли румяных блинов, созвали родню. И вот Огонь, рыжекудрый Сварожич, легко охватил сухие поленья. Когда же всё прогорело, Люди залили угли брагой и квасом, стали носить землю и камни, пока не получился курган. Потом затеяли тризну – игры и состязания. И наконец начали пир, весёлый и шумный, с задорными прибаутками и смешными рассказами о молодости умершего.

Ибо мёртвых тяготят горе и слёзы живых, мёртвые любят, чтобы над могилами веселились, пили и ели. На поминальных пирах всегда кладут ложки вверх чашечками, чтобы души прапрадедов, незримо собравшиеся за стол, отведали вкусную снедь. Вот откуда поныне обычай ставить возле могил еду, хмельное питьё. А прибаутки и смех – это ли не победа над болью и страхом, это ли не жизнь, не продолжение жизни? А не затем ли жили пращуры и что-то доброе делали на зелёной Земле, чтобы продолжиться, как зёрнышко в пашне, стеблями и колосьями, ветвями и могучими стволами нового поколения? Умершим скучно без живых, живым пусто и сиротливо без мёртвых. Не помнящему дедов-прадедов некого кликнуть в тяжкий миг на подмогу, он одинок. Зато к памятливому тотчас слетят, ободрят, утешат, посоветуют, предрекут судьбу. Ушедших прародителей рекут ещё Чурами или Щурами, и вот почему дети до сего дня восклицают в игре:

– Чур меня!

И сами не ведают часто, что это значит:

– Оборони меня, предок!

От нечисти, крадущейся в безлунной ночи, от злого врага, от худых помыслов и проклятий, от сглаза и порчи, от лихой лихорадки, трясовицы и огневицы – оборони!

И, говорят, не бывало, чтобы прадед не поспешил на помощь потомку, свято сохранившему память.

…Но есть между мёртвыми и позабытые, чью могилу забросили, заровняли по злой воле, да просто по глупости. Есть и такие, кому жестокие Люди совсем не дали погребения: бросили тело и безразлично ушли. А скольких погубили, замучили, скольких довели до того, что те сами оборвали свою жизнь! И если поруганный был при жизни не из кротких, склонных прощать – он может вернуться для укоризны, а то и для отмщения. Вот почему опасаются Люди выходцев из могил, вот почему не всякий отважится пойти ночью на кладбище. А ну как скользнёт между холмиками бесплотная тень, дохнёт ледяным холодом, незряче вглядываясь в лицо:

– Не ты ли злодей?..

Гроза и весна

Стал уже порастать травою-быльём отцовский курган, когда над Перуновым дубом прошумели могучие орлиные крылья, раздался клёкот:

– Собирайся, кузнец, в гости на небесную свадьбу!

Ибо прислал Перун к Матери Ладе доброго свата, славного Даждьбога-Солнце. Ударил его по плечу кикой – замужним женским убором, – чтобы верней сладилось дело:

– Езжай, брат!

Даждьбог не заставил себя дважды просить. Приоделся в расшитые бисером золотые одежды и выехал на солнечной колеснице, молясь Небу:

– Подари удачу, отец!

Привязал коней у ворот и пошёл пешком через двор, как достоит вежливому гостю. Ступил правой ногой на порог и тихонько приговорил:

– Ты стань, моя нога, твёрдо и крепко, ты будь, моё слово, твёрдо и метко! Будь острее ножа булатного, липче клею и серы, твёрже земных камней: что задумал, да сбудется!

Мать с Дочерью и Отец Род обрадовались гостю, повели за стол угощать, но он не пошёл. Встал под матицей – старшей балкой в избе, связующей не только стены, самые судьбы живущих. Глянул на неё и мысленно обратился, призывая в союзники. В матице великая сила: незваный, непрошеный гость не смеет её миновать, стоит смирно у двери и ждёт хозяйского слова. Лишь свой, родной, идёт в красный угол без приглашения. Где же, как не прямо под матицей, встать свату, который надеется чужих сделать родными?

Поклонился Даждьбог хозяевам и протянул руки к Огню, и рыжекудрый младшенький братец приветливо выглянул из каменной печи:

– С чем пожаловал, князь Огненный Щит?

Молодой сват огляделся и сел на лавку, шедшую вдоль половиц. Тут уже хозяева окончательно поняли, в чём дело, но не подали виду, завели разговоры. И наконец он сказал:

– Я к вам не пиры пировать и не столы столовать, я к вам с добрым делом со сватаньем! Есть у вас, как я слышал, славное серебряное колечко, так вот у меня для него золотая сваечка припасена…

Ахнула Леля, прижала ладони к процветшим, как маки, нежным щекам, кинулась вон. И ведь ждала, что зашлёт свата Перун, а всё равно сердце девичье часто забилось, сладко и жутко. Не чуя ног пробежала по зелёным лугам, к самому Мировому Древу. И вдруг подхватили её знакомые, надёжные руки, и любимый голос промолвил:

– Куда бежишь, желань моя? Ко мне или от меня?

…Сказывают, Богиня Весны прижалась к Богу Грозы и ничего разумного не ответила. А что тут отвечать?

Через луг к ним уже шли Мать Лада и Отец Род, Отец Небо и Мать Земля, Макошь. Молодой сват подвёл двоих отцов друг к другу и велел взяться за руки, благословляя будущее родство. Мать Лада сама передала дочь Перуну:

– Вот твоя суженая… Люби её и жалуй, как мы любили и жаловали!

А Отец Род добавил:

– Выбрала молодца, так уж не пеняй на мать и отца.

Бог Грозы вытащил из-за пазухи большой красный платок-фату, передал Роду, пора, мол, невесту завешивать-закрывать. Тут Леля снова кинулась убегать, на сей раз больше для вида… куда там! Шумной стайкой слетелись подружки, крылатые чудесницы-Вилы, хозяйки колодезей и светлых озёр. Затопотали проворными козьими копытцами, растущими на ногах у всех Вил, изловили невесту, повели назад, обступив плотным кольцом. Богиня Весны тщетно силилась разомкнуть их кружок, скидывала фату, которую бросали ей на плечи. Дочь-девушку причисляют к роду отца, замужняя входит в род мужа. Так пусть не прогневаются достославные деды, пусть видят горе невесты, пусть ведают – не сама с радостью отрекается, силой уводят!

Вот почему до сего дня считают достойным, чтобы невеста печалилась, даже когда идёт по любви. А свёкор со свекровушкой непременно желают, чтобы молодая невестка звала их матерью и отцом…

…Но вот и привели Лелю назад, и Род сам связал два конца фаты у неё под подбородком, а два других перекинул через голову вперёд, пряча лицо. Завесил-закрыл любимую доченьку в добрый час перед полуднем, когда Солнышку время вплывать в самую высь – на долгий и счастливый век, на совет да любовь!

Нарушенный запрет

Пока собирали гостей и готовили свадебный пир, Леля почти не выходила из дому: молча сидела с подружками, слушала жалобные, протяжные песни – слёзы капали, напитывали печальный красный платок.

Белый и красный цвета – цвета скорби. Сорок дней висит белая тряпица на стене дома, в котором кто-нибудь умер, а в свадебном поезде издалека видно белое или красное платье невесты: для прежнего рода она всё равно что умерла, для нового – ещё не успела родиться. Оттого нельзя видеть просватанную, нельзя слышать, нельзя есть вместе с ней, даже за руку брать – особенно жениху. Иначе тут как тут накличешь беду и ей, и себе.

Это хорошо знали гости, съехавшиеся в ирий. И Хозяин Морской, прибывший верхом на рыбеките, и Лешие на медведях, и Водяные на усатых сомах, и кузнец Кий, встретивший здесь отца. И Чернобог со злобной Мораной, жители Кромешного Мира…

Один Змей, сколько ни объясняли ему, всё не мог взять в толк, чего ради прячут невесту. Знай твердил:

– Вот бы глянуть! Красивая, говорят!..

Чернобог ему и присоветовал:

– А ты глянь. Платочек-то сдёрни с неё – и гляди, сколько душе угодно.

Скотьему Богу повторять не потребовалось. Обернулся удалым добрым молодцем, подстерёг, чтобы Вилы-подружки вывели Лелю в сад ножки размять… Вмиг подскочил, растолкал завизжавших девушек – да и сорвал с головы невесты платок!

Опешив от ужаса и неожиданности, смотрела Богиня Весны в его глупые радужные глаза… Опомнившись, отвернулась, закрыла лицо вышитым рукавом. Поздно! Волос ни о чём больше не помнил, кроме её желанной красы:

– Моей назовись! На что тебе Перун? Давай со мной убежим…

Откуда мог знать небогатый разумом Волос, как жертвуют жизнью ради верной любви, как от счастья отказываются ради любимого? Он к другому привык: вся любовь, если кто большой, красивый да ярый. От рождения видел рядом Морану распутную да беззаконного Чернобога… А своего ума не было.

Он давно позабыл, как опрометью бежала от него, раскрасавца, подружка чумазого кузнеца. Ждал – Богиня Весны засмеётся в ответ, а то и поцелует в уста. Уже вытянул Змей мокрые губы, но ласки не дождался – повернулась Леля, со всех ног бросилась наутёк, а когда прыткий Змей схватил за руку, закричала что было моченьки:

– Мама!..

На этот зов, говорят, весь народ оборачивается, а родная мать и подавно. Хлестнуло Волосу гневным светом в глаза, и великая Лада заслонила дочь от насильника. Тут Скотий Бог впервые увидел, что Богиня Лета может быть не только ласкова, но и очень грозна:

– Оставь невесту, бесстыдный!

И смутно забрезжило Волосу: есть Силы, перед которыми его бессмысленная могута – ничто, ветерок, шуршащий в траве. А вершина Мирового Древа уже застонала под яростными порывами бури: это Перун примчался на помощь. Лишь чуть отстал он от Лады, известно же, если дитя позовёт, никому прежде матери не подоспеть. Понял Змей, что сейчас будет наказан, хотел бежать… Бог Грозы ухватил его за шиворот и сплеча метнул вон из ирия, сквозь все небеса и камень Земли, до самой Исподней Страны! Полетел Скотий Бог кувырком, с перепугу забыв возвратить себе облик крылатого Змея… так и канул в морские тёмные воды, скрылся из глаз, только брызги рассеялись.