Мария Семенова – Бусый Волк. Берестяная книга (страница 40)
Охотой на людей Мавут занимался всю свою жизнь. И что означала брошенная за ненадобностью окровавленная волокуша — разобрался без труда.
Вот когда его ярость едва не вышла из берегов.
Девчонка! Беглая жрица Кан! Ну не сама же она, действительно, сообразила приехать сюда. Не-ет, ей подсказали, направили, нашептали в ушко. Кто? Ясно кто. Выживший из ума дед, вообразивший себя рукой и соратником Светлых Богов…
У Мавута даже руки задрожали, до того ясно он представил себе, как скручивает костлявую старческую шею… Сухую, тощую и бессильную… Ну ничего. Всему своё время. Дойдёт черёд и до старика…
О-о, будь проклят день, когда, наблюдая за Резоустом, вышедшим на лёд забавляться кулачной потехой, он заметил выкормыша Белок и пожелал воспитать из него себе слугу, второго Хизура… Сколько усилий, и что взамен? Теперь у него ни Хизура, ни Латгери, ни Изверга-Шульгача… Откуда столько неудач, в чём он ошибся?
Следы вели дальше, но быстрого преследования не получалось. Даже Владыке было нелегко настичь в лесу двоих лесных дикарей. Которых ещё и вёл недобитый копальщик золота, до последнего прутика знавший этот искорёженный Змеем клочок земли. И девчонка, повсюду наоставлявшая оградительных и отводящих глаза заклинаний…
Конечно, всё их могущество поместилось бы у Владыки под ногтем, но время… драгоценное время…
Уже к вечеру Мавут понял, что беглецы упорно стремились на север. Не иначе, шли к Засечному кряжу, под защиту вилл. Мавут ещё не забыл, что сотворили с его храбрецами два странных симурана. ответившие мальчишке. Что же будет, если Бусый подберётся к гнездовьям на расстояние зова и выручать его примчится целый народ? Виллы называли полукровку своим сыном…
Схватка с Крылатыми отнюдь не прельщала Владыку.
И нового Змеёныша на этих тучегонителей не натравишь…
Прыгнув в седло, Мавут пронзительно гикнул и погнал коня прочь со следа — туда, где дыхание ледников прореживало лес и ласкало горные пустоши. Он знал одно место на пути к Засечному кряжу, которое беглецы навряд ли минуют. Оно посулит им защиту, но на деле станет ловушкой.
Мавут даже знал, когда именно они там остановятся.
На третью ночь…
— Обычный круг Хизура может и не удержать, — покачала головой Таемлу. — Тебя послушать, он и при жизни наполовину мёртв был. Теперь его сила, наверное, только умножится. И он просто проломит любой охранительный круг, одолеет заклятие… — Все смотрели на неё, и она добавила, покраснев: — Ну, то есть я постараюсь…
Меалон молча скрёб бороду. Потом неожиданно улыбнулся, и улыбка удивительным образом изменила суровое лицо, стёрла угрюмые морщины. Золотоискатель-одиночка, не боявшийся ни Змея, ни шаек грабителей, был вовсе не из тех, кто при виде напасти кудахчет от бесплодного страха. Пришла беда — быстро соображай, как с ней управиться. Иначе и делать нечего на Следу.
— Есть тут неподалеку одно… место, — проговорил он затем. — Вы про круг, я и вспомнил… Ну, там тоже что-то вроде Круга. Из двенадцати во-от таких белых глыб… Кто их там уложил; мы не знаем, но место хорошее. Люди туда молиться приходят. Разжигают посередине костёр, всю ночь сидят… Просят помощи, удачи, большого золота, богатства…
— И что, многие разбогатели?
В голосе Твердолюба прозвучала издёвка. Перестав когда-то молиться веннским Богам, больше он с тех пор ничего у Небес не просил. И уж всего менее — земного богатства.
— Ты бы не насмехался, — укорила его Таемлу.
«Твердолоб…» — добавил про себя Бусый.
— Погоди, дочка, — сказал Меалон. — О том, что Круг кому-то про клад во сне нашептал, россказней полным-полно, только я не очень им верю. Знаю ведь почти всех, кто жёлтый песочек на Следу промышляет. И многих, кто сгинул, и горсточку тех, кому повезло… Змеево золото — оно же недоброе, кровью политое, какое до него дело Тем-Кто-Хранят-Круг… А вот от злобного мертвеца уберечь…
Выслушав Меалона, совещались недолго. Решено было провести роковую ночь в Кругу. Поможет или нет — а вреда точно не будет…
Завидев впереди эту горку, Бусый ощутил, как сердце в груди трепыхнулось от светлого восторга.
Громадные, с избу, глыбы снежно-белого мрамора сияли прозрачной чистотой и светом. Они казались невесомыми облаками, что плыли себе в небесах и решили присесть отдохнуть, побеседовать о чём-то на плоской макушке пологой тёмно-серой горы…
— Здесь, в лесах, есть дороги без конца и начала, — сказал Меалон. — Никто не знает, кто их проложил и откуда привезли те чёрные плиты, которыми они вымощены. А здесь — видите? Кругом-то на несколько дней пути всё бурые да серые скалы…
Когда друзья поднялись на самый верх, у Бусого захватило дух от царившей здесь торжественной и светлой печали. Какие пушистые беззаботные облачка? Каменные исполины были воинами, что вышли на последний бой в белых одеждах жениховства и смерти. Задравшему голову Бусому даже вспомнилась повесть Ульгеша об истуканах, созданных защитить город в Ржавых болотах далёкой Мономатаны. Вспомнился — и был немедля отвергнут. Какие истуканы с их лицами, искажёнными злобой заведомого поражения? Белые воины стояли спокойные и могучие, непреклонно вросшие в землю, которую они поклялись отстоять от любого врага. С какой бы из двенадцати сторон света тот ни напал…
Хизур? Да тьфу на него, на Хизура. Мраморные богатыри высматривали вдали неприятеля себе под стать. Им — что один нечистый мертвец, что целая сотня. Хизур небось и близко не сунется. А уж чтобы вовнутрь…
Тут Бусый невольно подумал про двенадцать саккаремских Стражей, о которых рассказывал дедушка Соболь. И про одинокого Зверя, каменной грудью заслонявшего землю Волков.
Ох, Журавлиные Мхи… Бучило… Ульгеш… Украденный камень с его тайной берестяной книги, то ли неворотимо сгоревшей, то ли кем-то выхваченной из костра…
Чуть-чуть заробев, Бусый прошёл между белоснежными скалами внутрь Круга, и тяжкие мысли рассеялись, как туман под утренним солнцем. Место и вправду оказалось удивительно Светлое. Такое, что никакая чернота здесь просто не имела права существовать.
В первый миг Бусому захотелось остаться тут навсегда.
Потом он как следует прислушался к себе и понял, что смертному человеку нельзя было надолго задерживаться в Кругу.
— Я слышал, такие места и в других краях есть, — невольно понизив голос, проговорил Твердолюб. — Кто-то их считает святилищами давно ушедших народов, а кто-то…
Он не договорил, потому что никакие слова не могли ни выразить, ни объяснить того, что все они чувствовали.
Обойдя вершину посолонь, дабы оказать уважение Хозяевам этого Места, Бусый осторожно и медленно, с замиранием сердца приблизился к его середине.
Вопреки ожиданиям, ничего особенного там не нашлось. Ни древнего жертвенника, ни родника с целебной водой. Лишь насквозь выжженный серозём, да кучи золы, да раскиданные головешки.
Повинуясь наитию, Бусый закрыл глаза и… вдруг поплыл в незримом потоке, соединявшем Небо и Землю. Поток был Божественно могучим, но при этом — необъяснимо хрупким и беззащитным. «Да он же… сам точно Книга, — посетило Бусого внезапное озарение. — Ульгеш говорил… Книга хранит в себе тайны, которые двигают звёздами… А её саму кто угодно может бросить в огонь…»
Бусый почтительно поклонился и, стараясь даже не дышать, чтобы зря не тревожить Силу, попятился прочь.
«Ну да, так на то здесь каменные воины и стоят…»
Удивительным образом никто, кроме него самого, не заметил присутствия величественного потока. Разве только Таемлу, да и она — не вполне ясно.
А для Меалона середина Круга была лишь местом для разжигания священных костров.
— Дров надо запасти побольше, — деловито распоряжался отец Таемлу. — У нас тут говорят — чем выше пламя костра, тем выше восходит молитва. Тогда её смогут услышать Те-Кто-Хранят-Круг…
МЕЧ И КАМЕНЬ
Когда уходили в огненное небытие Самоцветные горы, докатившаяся судорога земли откроила изрядный ломоть горного склона и сбросила его в ущелье, перегородила шуструю речушку, выбегавшую из-под ледника. Так среди гор возникло озеро. Неописуемой красоты, глубокое и чистое как слеза.
Мавут долго плавал и нырял в этом озере. Очень долго. До тех пор, пока не ощутил, что тело насквозь пропиталось ледяными токами, а клокотавшая в душе багровая лава переплавилась в такую же ледяную решимость. Нырнув последний раз на самое дно — так, что от глубины заломило в ушах, — Владыка задержал дыхание. Когда удушье стало совсем уж непереносимым, он промедлил ещё. И только после этого позволил себе медленно подняться к поверхности.
Отдышался и наконец вышел на берег.
Вокруг быстро сгущались сумерки. Мавут жадно следил за тем, как горные кручи затопляла неотвратимая тьма.
Третья ночь…
Тот, кого Владыка обрекал смерти, ещё ни разу не оставался в живых. Не уходил от погони.
Голое мокрое тело овевал ветер, катившийся с морозных вершин. Мавут знал, что может лечь в снег, и тот покорно протает под ним до самой земли. Кое о чём вспомнив, он небрежным движением руки подозвал к себе слугу. Парень выслушал короткий приказ, умчался бегом и скоро с поклоном протянул Владыке меч. Очень старый меч родом из Саккарема.
Взяв за рукоять, Мавут швырком сбросил с него ножны — узорчатые, прекрасной работы, но такие ничтожные и никчёмные по сравнению с великолепным клинком. Взмахнул раз, другой… и принялся весело и яростно добавлять свистящего серебра в красноватый от вечернего солнца воздух. Хорошо! До чего хорошо!.. Кровавый багрянец — и благородная сталь. Игра этих красок никогда ему не надоест. Она пьянит восторгом душу и тело. Он ещё не раз потешит себя, погружая стальную кисть в красное, смело рисуя безумную красоту, извлекая и щедро расплёскивая все цвета отчаяния и боли… Как же сладостно их вкушать на великом пиршестве смерти…