Вернувшись в деревню, в кузню Межамира Снегиря, братья перво-наперво разложили на чистой доске заморскую книгу.
— Добрая работа, — одобрил Межамир, подошедший взглянуть, чем заняты сынишка с племянником. — Мне Горкун Синица такие показывал, но эта красивей. Ишь, даже золотом иные знаки наведены…
Рассмотрев устройство книги, мальчишки поняли: точно такую из Астиновых листов сотворить не удастся. Книга-израз была сшита из двойных страниц, сложенных пополам, а листы Ученика предстояло сшивать с одной стороны.
Делать нечего, пошли с этим к старику, обдумали затруднение вместе.
И только когда всё стало ясно, взялись за инструменты. Бережно огладили стопку драгоценных листов, выровняли края. Промазали рыбьим клеем и сжали между двумя досками. Ужасаясь собственной дерзости, провертели вдоль нужного края сквозные отверстия тонким сверлом. Примерились было уже вдевать сыромятный ремешок, но Межамир, наблюдавший за работой ребят, остановил их.
— Возьмите-ка лучше вот это…
И снял с шеи шнурок, который впервые видевшие неизменно принимали за золотую цепочку. Нарядный, узорчатого плетения, сработанный из мономатанского блестящего шёлка.
— Этот оберег, — сказал он, — ваша бабушка сплела и в день Посвящения мне на шею надела. А ночью после того ушла к Прародителю Псу.
Межамиров Щенок разгладил в руках шнур, который помнил с тех пор, когда только начал себя понимать. Он, конечно, всё знал про бабушку Снегирицу.
— Батюшка, — сказал он, — тут же сверху всё заклеено будет, может, лучше на завязки его? Книгу вокруг обведём и концы выпустим… любоваться станем бабушкиной памяткой…
— Нет, сынок, — покачал головой Межамир. — Пусть держит вместе листы. Думаю, сбережёт он их верней всякого ремешка и верёвки.
Кажется, притихшие мальчишки только тут как следует поняли, что им предстояла не обычная ребячья поделка, а что-то значительное и знаменитое. Шнур-оберег заставил задуматься. Уже совсем по-другому Твердолюб взялся выстругивать и примерять к берестяной связке ясеневые дощечки наподобие обложки книги-израза. Для чего они служили, было понятно. Чтобы меньше трепались листы, чтобы книга не пострадала, если нечаянно уронят.
Сыну кузнеца тут же пришло на ум их украсить и защитить по краям полосками меди.
На Астиновой книге полосок металла не было. Снова отправились к старику, и Ученик затею одобрил. Сказал, что видел подобное на некоторых очень дорогих книгах, которые пережили века.
Межамир это выслушал — и тут же, прямо на глазах у ребят пустил по краям досочек щедрые полоски. Да не медные, а серебряные!
Берестяная книга обретала облик и красоту. И не просто красоту, но величие.
Светлое серебро и свежеструганый ясень друг к другу пришлись, как жених и невеста! Годы пройдут, дерево и металл потемнеют, но так же славно смотреться вместе будут…
Твердолюб уже знал, какие узоры покроют и оживят ясень. Его умение резать по дереву хвалили не только ближние соседи. На двух последних ярмарках нарасхват уходили ковши, гребни и иная сработанная им деревянная утварь.
А кто вдохнёт жизнь в серебро?
Межамир Снегирь положил руку на плечо первенцу.
— Давай, малыш. Покажи, что не зря у меня чеканы утаскиваешь…
— Твёрд! Твёрд! Я сделал! Смотри!..
Русоволосый Щенок не замечал холода. Бережно прижимая к груди тяжёлый свёрток, он босиком нёсся по лужам, прихваченным ночным морозцем. Только брызгала из-под ног вода и разлетались в стороны звонкие ледяные осколки.
Подскочил и протянул старшему берестяную книгу, завёрнутую в чистое полотно.
— Твёрд! Смотри! Я сделал…
Твердолюб протянул руку к свёртку.
— Ну, показывай, что ли, что там у тебя вышло.
Развернул… и замер. И рассматривал долго и пристально. Сын кузнеца с опаской и нетерпением вглядывался в непроницаемое лицо Твердолюба, пытаясь угадать, приглянулось ли. А то вот возьмёт да и сунет книгу обратно ему в руки. Дескать, не по прародительским установлениям какая-то завитушка сотворена. С него станется.
— Когда успел-то? — медленно проговорил Твердолюб. — Ночь напролёт, что ли, чеканил?
— Нет, ночью я спал, — торопливо заверил его меньшой. — И узор этот во сне мне привиделся. Встал на зорьке — и сразу за молоток, пока не забылось… А что, плохо вышло, да?..
Вместо ответа Твердолюб привлёк к себе двухродного брата, взлохматил ему волосы, прижал его голову к груди, к самому сердцу. Правая крепко держала берестяную книгу.
Чуть изменившимся голосом Твердолюб сказал ошарашенному нежданной лаской мальцу:
— Спасибо, брат. Я сейчас на дереве твои серебряные сказы продолжу. И Море-океан, и Гору Земную, и Древо… И Свет Небесный… Астин уж заждался поди… Думает небось, что мы всё испортили…
Когда душа поёт от восторга, дело в руках спорится, как никогда. Стружки так и разлетались из-под резака. Твёрд резал быстро, его руку вело озарённое Богом Солнца вдохновение, и дерево покрывалось тонкой вязью родовых оберегов, знаками Солнца, Огня, Молнии, фигурками лошадей и собак. Все знаки ладно сопрягались один с другим, выстраиваясь в повесть, знакомую каждому венну.
О рождении мира, о его премудром устройстве, о Богах и обычных смертных людях, щенках Серого Пса…
Астин, когда ему поднесли сшитую и оправленную берестяную стопку, очень долго молчал… Гладил ясеневую обложку, открывал, перелистывал, вновь закрывал. Осторожно, как к щёчке новорождённого, прикасался к резному дереву, к чеканному серебру…
Наконец он встал со скамьи. Торжественно положил книгу на Божью Ладонь. Крепко, не по-стариковски, обнял обоих юных мастеров и долго не отпускал.
— Вы хоть понимаете, что создали? — тихо спросил он затем. — Ведь теперь это книга. Настоящая. Веннская книга. Такая, каких досель не бывало…
Мальчишки смущённо переминались, не зная, что и ответить.
— Спасибо, дети, — прошептал Астин Дволфир. — Да согреет дыхание Богов сердца ваши и руки. Святы Близнецы, чтимые в трёх мирах…
Межамиров Щенок ответил не задумываясь:
— И Отец Их, Предвечный и Нерождённый!
— …Нерождённый, — на последнем слове невпопад подхватил Твердолюб.
В СТАНОВИЩЕ МАВУТА
Когда с неба ринулась наземь Тёмная Звезда, в Журавлиные Мхи действительно угодил маленький отколовшийся камень. Но не застрял неведомо где, порождая недобрые чудеса.
Он ударил ни в чём не повинное болото и пробил в нём Бучило. Дыру сквозь миры.
Теперь Бусый знал это доподлинно.
Падая с мостков, он едва успел набрать в грудь воздуху, но пробивать лицом водяную поверхность ему не пришлось. Он сразу погрузился в густой, плотный, серый туман, не имевший никакого отношения к обычной мгле над болотами. Бусый открыл глаза, и ему показалось, будто он летел в облаках. Ощущение полёта было таким явственным и воззвало к таким глубинным пластам его памяти, что руки по собственной воле метнулись вцепиться в густую, тёплую, надёжную шерсть симурана…
Но не было симурана, не было и уверенной наездницы-виллы, готовой поддержать беспомощного человеческого малыша. Бусый летел сам по себе, то проваливаясь в густое непроглядное молоко, то выныривая в разрывах.
Иногда туман распадался на отдельные облака, и в разрывах проглядывала земля.
…Говорят, если взять жителя матёрого берега, никогда не видавшего кораблей, и впервые вывезти далеко в море, — сколько ему ни втолковывай, что на самом деле берег не утонул и корабль скоро причалит, бедняга может свихнуться.
А если вот так закинуть его в серые тучи и дать увидеть ниточки рек и горные хребты, похожие на морщёную кожу?..
При этом понять, где верх и низ и куда стремилась тяга земная, было решительно невозможно. Прогалины в облаках возникали непредсказуемо. То ли Бусого кувыркало в полёте, то ли ходило ходуном, вращалось, выворачивалось наизнанку спятившее мироздание.
А лики земли, представавшие его взгляду, ещё и не повторялись.
Хвойный лес с высокими решётчатыми башнями, соединёнными паутиной сверкающих нитей.
Нестерпимо синий океан и белые горы, плывущие из-за горизонта.
Сплошной вихрь жидкого огня, от золотого расплава до остывающего багрянца, и дымные тени пожирающих друг друга чудовищ.
Город полупрозрачных домов, вознесённых, кажется, на вёрсты…
Если бы не младенчество среди вилл, когда он спал в гнезде среди тёплых щенков и вместе с ними сосал крылатую суку, а потом — омут у Белого Яра и чудесные видения в камне, — Бусый мог бы и не выдержать. Но он не просто выдерживал, но и, забыв первоначальный ужас перед Бучилом, смотрел во все глаза. Он даже сообразил, что Бучило было отчасти подобно Поющему Водопаду во владениях Горного Кузнеца. Оно тоже показывало разные места, куда из него можно было попасть.
Когда совсем рядом возник деревянный город на морском берегу, увиденный словно бы с высоты большого холма, Бусый рванулся выскочить из тумана. Бревенчатые дома и устье большой реки в рассыпном ожерелье островов… Река показалась ему неуловимо знакомой, это по крайней мере был его родной мир, он хотел удрать туда и пешком пуститься домой, но ему не дали.
Он и забыл, что его продолжала держать когтистая лапа…
И вот страшная птица дотащила его туда, куда собиралась. Бусый с размаху хлопнулся оземь — плашмя, не успев испугаться, так, что воздух вылетел из груди. Он не стал открывать глаз, только чувствовал сухую прохладу воздуха и обонял запахи незнакомых трав, отдалённого дыма, конского табуна… Потом всё стало меркнуть.
