Мария Самтенко – Конец партии (страница 32)

В начале мая до нас доходят новости о смерти Бориса Реметова.

Сначала к нам приходит покаянное письмо их тюрьмы: Славик, я разболелся, у меня за последние полгода нашли половину медицинского справочника, и ты, если что, прости. И ты, Ольга, прости, буквально, я стал убийцей потому, что так получилось, а не потому, что маньяк, психопат и негодяй.

Брат ходит мрачный, а я даже и решить-то ничего не успеваю, как приходит второе письмо, уже о смерти.

В медицинском заключении Реметова куча всякого хронического, и меня, если честно, совсем не тянет в этом копаться. Светлость как главный специалист по похоронам осторожно уточняет, не хочу ли я забрать тело из тюрьмы.

Забрать-то можно, но что делать дальше? С Москвой Реметова ничего не связывало. Мелькает мысль отвезти тело в Горячий Ключ, но там, во-первых, небезопасно из-за близости фрицев, и, во-вторых, я не так милосердна, чтобы стараться для убийцы моих родных.

Близняшки рыдают, а Славик мрачно сообщает, что его максимум — это съездить к дяде на могилку. Таскать туда-сюда его гроб он согласен только в том случае, если я вдруг решу повторить эпопею с мумией Райнера. Но тут уже Степанов хватается за голову и полусерьезно замечает, что труп Реметова в Британском музее не нужен.

В итоге Реметова хоронят на кладбище при тюрьме, а скромные, чисто символические поминки мы устраиваем тут.

В начале мая приходит еще одна новость: Василий, сын Николая Михайловича и Есении, отправился на фронт прямиком из тюрьмы. С такими сроками и за преступления такой тяжести, как у него, берут только в исключительных случаях, но Вася писал, что был офицером и не хочет отсиживаться в тюремной камере, и добился своего.

Я вспоминаю, что в моем времени тем, кто шел на фронт из тюрьмы, давали помилование. Светлость разъясняет, что здесь это работает по-другому: помилование получат те, кто вернется с государственными наградами, а остальным просто уменьшат срок — год на фронте пойдет в зачет как три года в тюрьме.

Про Василия, кстати, мы со светлостью узнаем из письма Есении. Написано оно, конечно же, в ее обычном духе. Буквально: «ну вот, теперь бедный Васенька, которому и так тяжело, вынужден идти на фронт и рисковать жизнью, а все из-за тебя, Михаил! Из-за тебя его посадили, из-за тебя он воюет, а ты в тылу на всем готовом сидишь!»

На то, что светлость сам воевал и был ранен, ей, конечно же, наплевать. Как и на то, что в Москве он не прохлаждается, а пашет как проклятый на нужны тыла и обороны. Понятие «выходные» давно забыто, домой Степанов приходит только поспать, а общаемся мы в основном у него на работе — без отрыва, так сказать, от производства.

Письмо Есении заканчивается привычным, в общем-то, требованием немедленно разыскать Васеньку на фронтах, всеми правдами и неправдами выдернуть из военной части и устроить в какое-нибудь безопасное место.

И да, нам пишут это из Штатов. Когда я пытаюсь узнать, как так вышло, выясняется, что Есения удрала из Мюнхена сразу, как только запахло жареным. С началом войны Алексей Второй разрешил всем опальным Романовым вернуться в страну, но приемная мать светлости выбрала Америку.

И вишенка на торте: задача Степанова — не просто вернуть Васеньку с фронта, но и переправить за океан, организовав перед этим помилование!

Глава 26.1

Письмо Есении мы читаем на работе у светлости. Он сидит в мрачном здании недалеко от Кремля: тесный маленький кабинет с заклеенными крест-накрест окнами, стопками документами на столе и в трех шкафах и с огромным сейфом в человеческий рост. Стены тонкие, мы стараемся разговаривать вполголоса, и это единственная причина, из-за которой я не вскакиваю, а просто тихо возмущаюсь:

— Очень мне интересно, чего это она про Василия Его величеству не напишет! Как вы, по ее мнению, должны все это проделать?

— Что вы, Оленька! Есения прекрасно знает, какой ответ на это последует. Уверяю вас, такие фокусы не прошли бы даже с его отцом. Уж на что Николай Второй был мягким, и великие князья при нем творили, что хотели, он считал, что мужчина, и, тем более, Романов, должен защищать страну. На фронте или в тылу, но явно не за границей!

— Вы хотели сказать: под маминой юбкой? Сейчас я сама ей отвечу!

— Может, не стоит? Она все-таки…

— Вы что, хотите расстроить вашу беременную жену?..

Тут светлость уже умывает руки: моя беременность его пугает гораздо больше, чем меня. Самый ужас для него — это невозможность помочь, если что-то пойдет не так. Но про «расстроить», это, конечно, шутка.

— Не волнуйтесь, Михаил Александрович, я постараюсь деликатно!

Степанов не озвучивает свое скептическое отношение, но все это прекрасно видно у него на лице.

Когда он уходит по служебным делам, я сажусь за его стол и пишу, что Есения не имеет права ничего требовать от приемного сына, потому что за приют и воспитание до момента, когда его вышвырнули из семьи, он за последние двадцать лет полностью рассчитался. А если что-то там и осталось, то после истории с холодными грелками все полностью в расчете. Поэтому, если продолжать мыслить категориями долгов, то получится, что за похороны Николая Михайловича счет уже в пользу Степанова.

А что касается Васи, дописываю я, то в этой ситуации он как раз и поступил так, как следует поступать мужчине и офицеру. Поэтому Есения должна уважать его решение, а не стараться запихнуть сына под материнскую юбку! Не знаю, помнит ли про это Есения, но я не забыла, что он и в тюрьме-то оказался из непомерных родительских амбиций. Поэтому лучшее, что может сделать Есения — это оставить бедолагу Василия в покое. Пусть служит.

И да, из уважения к чувствам Степанова я пишу это вежливо, словно в британское посольство.

Но светлость все равно недоволен, ему неловко. Я предлагаю списать это на перепады настроения из-за беременности, но он отказывается:

— Во-первых, Оленька, я не хочу вами прикрываться, а, во-вторых, ну какие у вас, скажите на милость, перепады настроения? От кровожадного к еще более кровожадному?..

Светлость с улыбкой берет автоматическую ручку. Я жду, что он попытается как-то смягчить, но нет — в письме он касается финансовых и наследственных дел, а часть с Василием оставляет без комментариев.

Письмо уходит в Америку. Дойдет ли? Дипломатическими каналами связи для общения с Есенией Степанов не пользуется принципиально — считает, что так она начнет писать чуть ли не раз в неделю.

До середины мая мы живем спокойно. Беременность проходит легко и почти не доставляет хлопот, Есения больше не пишет, продвижение фрицев замедляется, и вот уже вся Москва ждет не Гитлера у ворот, а родов Илеаны Румынской. Но перед этим событием меня и Степанова ждет еще одно неожиданное потрясение — Славик объявляет нам, что собирается воевать!

Надо сказать, первые минут пять я ощущаю себя не солдатом, а самой обычный старшей сестрой, шокированной подобным поворотом. Потом беру себя в руки и выясняю подробности. Славик охотно рассказывает, что спланировал все, как узнал, что я выжила.

Нет, даже не так. Брат впервые задумался о фронте, когда Степанов вернулся из Германии и сообщил, что отправляется воевать с японцами. Но тогда Славик промолчал — он понимал, что кто-то должен остаться за старшего и заняться воспитанием близняшек. Как понимал и то, что светлость это делать не будет. Просто не сможет! Глядя на то, в каком состоянии он вернулся, Славик внезапно ощутил себя главой рода со всей прилагающейся к этому ответственностью. Не формально, но фактически.

И первое, что он сделал как глава рода — зашел в квартиру Степанова, нашел и перепрятал все имеющееся там оружие.

Когда пришли новости о том, что я выжила, брат вздохнул с облегчением, но возвращаться в шкуру полуподростка не захотел. Светлость к тому времени уже был на Дальнем Востоке, и Славик решил последовать его примеру. В последний год светлость в принципе был для него своего рода моральным ориентиром. А кто же еще, если я — женщина, а Реметов, которого он долгое время считал отцом, сидит в тюрьме за убийство?

Вот только, в отличие от Степанова, у Славика не было никаких причин уходить драться с фрицами прямо сейчас. Учеба давала бронь, поэтому вместо армии он записался на семимесячные летные курсы. Какое-то время ему удавалось скрывать это ото всех нас, но теперь теория кончилась, начинается практика, и мало ли что на ней может случиться — вот он и решил рассказать.

— Учеба закончится в августе, Олька, ты как раз успеешь родить! — взволнованно объясняет Славик. — Взгляну на племянника и уйду в полк! Ну, ты же привыкнешь к этой мысли за лето, правда?

В его голосе появляются жалобные нотки, и я улыбаюсь — брат все-таки остается собой.

— Уже привыкла, Славик. Решил так решил. Но почему ты пошел в летчики, а не, скажем, в саперы? С твоим даром земли…

— … выходят отличные саперы, знаю! — важно говорит Славик. — Но и летчики тоже. У нас на курсах много ребят вообще без дара, но речь не об этом. Считается, что у магов земли больше шансов уцелеть при падении. Нас специально учат правильно падать, чтобы выжить и спасти технику.

Ну вот и что я могу сказать? Отговаривать Славика я не буду, а фрицы, боюсь, к августу не закончатся. Лучшее, что я могу сделать, это попросить брата быть разумным и не рисковать попусту, но, как говорит светлость, я и сама не всегда следую этому замечательному совету.