Мария Самтенко – Истинные (не) изменяют в марте (страница 58)

Дальше там было какое-то трогательно-романтическое послание для… кого-то. Как раз для Араса, вроде. Но я уже почти ничего не запомнил.

Жесткие пальцы вдруг стискивают плечо, встряхивают – больно – и резкий голос Января просит, нет, требует найти и спасти Тефанию. Якобы там, в его мире, ее убили. Адалена пыталась воскресить ее своей силой, но не смогла. Видимо, ничего не вышло как раз потому, что душа Тефании оказалась в Томхете. И ясно, что никто ее не видит. Очевидно, по принципу «ты видишь или Тефанию, или все остальное».

Вот только как я ее воскрешу? Я что, маг? Впрочем, у меня есть целых два знакомых некроманта, один из которых – лич. Января устроит, если Тефания будет жива не совсем?

Я, может, и озвучил бы эту идею, но мысли путаются. Арас продолжает трясти за плечо, требуя… чего-то. Не понимаю. Не могу сосредоточиться. Больно. Слабость накатывает тяжелой волной.

– Ты не видишь, он ранен?! – вопит целитель.

И это последнее, что я слышу перед тем, как снова потерять сознание.

Хотя нет. Предпоследнее. Последнее больше похоже на экзотические иномирные ругательства.

***

Сколько-то дней мы проводим в башне Хранителей, восстанавливая силы после битвы. За это время маги делают мне новый артефакт для кристалла, позволяющий снова ходить через миры. Вот уж не знаю, кто из наших такой умелец, но спасибо.

Юджин отпускает меня домой, лишь убедившись, что раны зажили, а зрение постепенно восстанавливается. Я уже вижу тени и очертания предметов, но целитель все равно заставляет надеть черную непроницаемую повязку. Это в мире Томхета всегда сумрак, а в обычном мире придется еще с неделю беречь глаза, снимая повязку только по вечерам и постепенно, по несколько часов в день, привыкая к дневному свету. Как же хорошо, что я взял сейчас пропущенный в марте отпуск – как чувствовал. Секретарю не придется зачитывать мне процессуальные документы вслух.

Прощаюсь с Хранителями. Часть уже разошлись по своим мирам, но маги ожидаемо задерживаются. Насколько – неизвестно, но обещают дать знать.

Меня провожает Фридмунд. Он по-прежнему суров и немногословен, и, разумеется, я не могу относиться к нему с прежней неприязнью после того, как он спас мне жизнь.

Кристалл переносит нас в ту же точку, откуда мы переместились в Томхет – ко мне домой. В прошлый раз я оставил Уллера в холле, быстро достал из сейфа кристалл, взял плащ с арбалетом, вернулся и мы переместились. И сейчас мы снова возвращаемся в холл.

Я сразу же чувствую знакомый запах и слышу голоса.

– …конечно же, выживет. Знаешь, Айк, вот нисколько не сомневаюсь, – звенит голос Мари. – Оно же непотопляемое, как…

Ничего себе.

Айк… и Марианна? У меня дома? Она же избегает тут появляться. Опасается, что мои сестры начнут требовать отозвать заявление на Реналя, хоть я им и запретил.

Но сейчас она тут. И явно не потому, что ждала меня. Она же не может позволить себе надолго оставить приют, а точное время возвращения, конечно, никто не знал. Даже мы с Фридмундом.

Неужели что-то случилось?

– Марианна…

Впрочем, плевать. Я просто хочу обнять ее. Прямо сейчас.

– Гейден!.. – чувствую, как Мари прижимается ко мне, хватается дрожащими руками, тревожно спрашивает. – Ты ранен? Вы… что вы с ним сделали?!

О, это уже в сторону Уллера. Ощупью нахожу руки Марианны.

– Все хорошо. Хранитель Февраля, Фридмунд Уллер, спас мне жизнь. А глаза – это ерунда, все пройдет. Просто придется ходить в повязке несколько дней, только и всего. Главное, я чувствую твой запах.

Потом мы с Февралем сдержанно прощаемся, и через секунду портал вычеркивает его из нашего мира. Следующие полчаса – это ванна. Айк помогает не утопиться и переодеться в чистое, а Мари крутится за дверью и засыпает вопросами. Отвечаю, рассказываю, снова отвечаю. Потом Марианна еще и к Айку цепляется, требуя, чтобы он осмотрел меня и убедился, точно ли не нужно звать ветеринара лечить мои раны.

– Мари, все в порядке. Юджин – отличный целитель.

– Да? Тогда почему ты выглядишь как жертва некромантии? И шатаешься? – возмущается она из-за двери.

Успокаиваю Мари. На самом деле, это просто усталость – и немного слабость после ран. Пройдет за несколько дней.

Потом я выхожу, и Айк помогает дойти до дивана в кабинете. Есть не хочу, и он обещает принести чай.

Марианна тоже забирается на диван и прижимается ко мне. Продолжает расспрашивать, и я рассказываю… но потом все-таки наступает моя очередь задавать вопросы.

– А все-таки, почему ты тут, а не в приюте? Что-то случилось?

Мари отнекивается, но я снова вспоминаю: холл, Айк, странные слова. Обрывок фразы про то, что не тонет.

Пожалуй, это даже немного напоминает Реналя – о чем я ей и говорю.

Марианна смеется. Но как-то странно, с ноткой неловкости. В чем дело?

– Знаешь, над этим, конечно, нехорошо смеяться, но… Реналь пытался покончить с собой. Оставил записку, что жить не может без Виолетты. Ты знал, что она подала на развод?

– Нет.

С чего бы? Она же не со мной собралась разводится. Все это теперь проблемы племянника. И он мне с суда по делу Мари ни о чем не пишет.

– В общем… Виолетта подала на развод, и он…

Марианна рассказывает, что почти безжизненное изуродованное огнем тело Реналя нашла тушившая его дом пожарная дружина. В портсигаре племянника оказалась записка: он писал, что не может смириться с потерей любимой и выбирает смерть в огне. Когда его в тяжелом состоянии доставили в больницу, в крови обнаружили следы редкого быстровыводимого яда. Доза оказалась почти смертельной.

Так что Реналь…

– Поджег дом и выпил яд? Надо же. А зачем? Для гарантии, что ли?

Я лично считаю, ему надо было еще повеситься и проткнуть что-нибудь кинжалом. Только не голову, там все равно нет мозгов.

– Тетки выехали в больницу, прислали записку, что он все еще не пришел в себя. И что у него ожоги по всему телу. Ветеринар говорит, если он выживет, то будет выглядеть страшнее Кейндагеля. Кстати, Айк видел записку и подтвердил, что это почерк Реналя.

Ну, это не проблема. Почерк можно подделать. А если и нет, то Реналя нельзя назвать смельчаком, готовым выдерживать пытки.

Нет, я, конечно, надеюсь, что он поправится. Но где-то это даже забавно. После всего.

– Сдается мне, мы все-таки пропустили настоящее мошенничество. У себя под носом.

– Если и так, я не расстроена, – бурчит Марианна, вставая с дивана. – Проморгали и проморгали. Плевать я хотела.

Слышу минорные нотки в ее голосе. И нет, она не за Реналя переживает. Похоже, ей просто обидно, что на нее тогда все накинулись, а насчет Виолетты никто даже и не подумал, что она может быть не просто смазливой актриской, а аферисткой, крутившей моим племянником и добившейся своего.

Тянусь к любимой – обнять, утешить. Я не вижу ее, но слышу дыханье, чувствую запах. Этого достаточно.

– Марианна. Ты всегда была особенной. А что интересного можно было найти в Виолетте, я до сих пор не могу понять. Я думал, что у Реналя просто нет вкуса.

Марианна снова доверчиво прижимается ко мне. Гибкое, нежное тело в моих руках. Ее волосы щекочут мне кожу, а потом я ощущаю прикосновение мягких губ любимой к моим губам. Скольжу рукой вверх по ее спине – тонкая ткань летнего платья – очерчиваю линию плеч и вплетаю пальцы в волосы. Привлекаю к себе, ближе – отвечаю на поцелуй. Дыхание перехватывает.

Восхитительно.

В какой-то момент приоткрытые губы Мари оказываются на моей шее.

Жар от ее дыхания – больше, чем я могу вынести. Только не с завязанными глазами, когда остальные чувства обостряются и невыносимо хочется – еще. Больше. Сейчас.

– Мари… слишком близко, не нужно.

Ее пальцы скользят по моим плечам. А мои руки у нее на талии. И не отпустить.

– Точно не нужно? – шепчет Марианна. – Ты плохо себя чувствуешь? Давай я все-таки приглашу…

– Не нужно звать ветеринара. Я в порядке. Просто хочу, чтобы все было как положено.

Мне важно, чтобы она не чувствовала себя сиюминутным увлечением, как с Реналем. Чтобы это было по-другому. Серьезно. По-настоящему. А не просто «они потеряли контроль и бросились в объятия страсти».

– Что-то вы, господин судья, никак не можете определиться, чего вы хотите, - шепчет Мари, и ее горячие губы снова едва не касаются моей шеи. – И не раздеваете, и не отпускаете.

– Я обязательно соберусь с силами и отпущу. Через минуту.

Просто сейчас это невозможно. На том же уровне, как было тогда, с этими балами и письмами. Когда я был Анонимом. Мне самому уже становилось смешно от этих бесконечных «последний раз, еще один последний раз, самый последний раз», но это не поддавалось никакой логике. И контролю.

Я знаю, как терять голову от страсти. Но это только иллюзия – на самом деле, всегда можно остановиться.

Но не с Мари. Я ощущал это так, будто пытаюсь отказаться от половины своей души. А когда – после судов и разговоров у Дагеля – она отшатывалась в ужасе, я чувствовал, как мое сердце замерзает и разбивается на куски. Каждый раз.

Так что сейчас я могу не переходить черту, да. Подождать свадьбы.