Мария Сакрытина – Сказание о Шамирам. Книга 1. Смертная (страница 2)

– Билеты за мой счет, номер тоже. – Даша подмигивает. – Я с девчонками еду, познакомишься… Парней к нам приманишь. Давай!

Я закусываю губу. Нельзя соглашаться, знаю. Даша мне не друг – у меня нет друзей. Но… Я нигде, кроме Сочи, не была и… Это же заграница! Да еще и бесплатно…

– У меня визы нет. И загранпаспорта.

– Отец все сделает, – отмахивается Даша, имея в виду своего отчима. Он у нее депутат. Интересно, а шестнадцатилетней мне он прям все-все сделает? Даже согласие родителей? Впрочем, Даша уверена, что мне восемнадцать. Ей было бы странно представить работающую школьницу, но что делать – когда ты дочь матери-одиночки, а та совершенно не умеет зарабатывать деньги, приходится крутиться самостоятельно.

– А… когда? – все‐таки уточняю я.

– Через две недели. С двадцать третьего ноября по третье декабря. – Даша умильно заглядывает мне в глаза. – Там сейчас круто. Давай!

Я вздыхаю.

– Не могу.

Но она отмахивается.

– Да научу я тебя на лыжах кататься!

– У мамы день рождения первого, – объясняю я. – Даш, спасибо, но я правда не могу.

Она тоже вздыхает.

– Ну ладно. Но если передумаешь – я в последний момент и билет возьму, и бронь сделаю. Для тебя, Ленчик, что угодно!

Я натянуто улыбаюсь. Даша оглядывается на витрину и просит упаковать ей меренговый рулет с собой. Потом оборачивается и вдруг тихо говорит:

– Лен, а ты веришь в любовь?

– Что?

– Ты говоришь, надо ценить себя. Конечно, это правильно. Но что, если мы по-настоящему и любим только себя? Понимаешь, мне сейчас кажется, я влюбилась в Игоря, потому что знала: он никогда моим не будет. Мне его хотелось как достижение, как победу. Как доказать теорему, над которой лучшие ученые бились, а у меня, студентки, получилось. Теперь я на него даже смотреть не могу – зачем? Достижение получено, можно идти дальше. Мне страшно: что, если всегда так? Что, если любовь, которую воспевают фильмы и книги, лишь мечта, а настоящая – она такая, эгоистичная и одинокая? И никто нас не любит, кроме самих себя. – Даша задумчиво смотрит куда‐то поверх моего плеча и, забывшись, принимается тянуть себя за мочку левого уха, как делает каждый раз, когда на нее снисходит озарение.

А у меня начинают дрожать руки, точно от страха.

– Даш, прекрати. Не все же как твой Игорь.

Она кивает и улыбается – неискренне, только чтобы я замолчала.

– Да расслабься, Лен, я пошутила. Пиши, если насчет Куршевеля передумаешь. И вообще пиши.

Она целует меня на прощание и уходит, прихватив меренговый рулет, а я, чтобы успокоиться, иду поправить декорации – венок из кленовых листьев на двери покосился, и тыквы на подоконнике некрасиво сбились в кучу. К шарфу, повязанному на сову из кедровой шишки, прикреплена записка с телефоном и просьбой позвонить. Еще с десяток таких художеств я нахожу у свечного фонаря и гирлянды искусственных ягод на витрине.

Придется бросать работу в этой кофейне. Жаль. Мне здесь нравится. Но десять записок в день – это слишком.

Как же вы мне все надоели!

Андрей наблюдает, как я выбрасываю записки в мусорное ведро. Потом вдруг спрашивает:

– Лена, ты к ЕГЭ готовишься?

Я стою к нему спиной – и закатываю глаза.

– Конечно.

– А мама знает, что ты на контрольную работу по алгебре не явилась?

Да уж, завуч наверняка пожаловалась. Она обожает маме названивать. Толку‐то? Мама забывает заплатить за свет, а тут какие‐то экзамены.

– Наверное. Андрей Николаевич, хватит, а? Да, я прогуливаю школу, но это мое дело, и ни во что такое я вашего сына не втяну, я же обещала.

Он продолжает сверлить меня взглядом, а я невольно вспоминаю, как год назад именно Тёма (Артём Андреевич – звучит гордо, да?) привел меня сюда. Я искала работу, а Андрей – официантку. Сперва он наотрез отказал пятнадцатилетней однокласснице сына, но я тогда была совсем на мели, а мама – в очередной депрессии. Сначала мы делали вид, что я вовсе не работаю, а просто как друг прихожу с Тёмой, помогаю и обедаю, а потом и ужинаю.

Но со мной кофейня быстро стала популярна. Мужчины побежали, как мотыльки на свет, следом – их изумленные жены. А тут такие вкусные тортики! Так что Андрей разрешил мне остаться. Все по трудовому кодексу: согласие от мамы, медосмотр, никаких переработок. За этим Андрей бдительно следит. До недавнего времени он вообще ворчал, что мне учиться надо и «о чем мать думает».

А потом Тёма объявил, что влюбился. В меня. Я так старалась, так осторожно на него не смотрела – а он все равно… Даш, а ты говоришь, любви нет! Что же тогда я внушаю мужчинам – страсть? Очень может быть. Тёма ведь совсем меня не знает. Придумал невесть что и поверил.

Да, пора искать другую работу.

Тёма приходит после пяти и молча забирает у меня тяжеленный поднос с чаем, кувшином лимонада и спагетти. Андрей провожает его неодобрительным взглядом, но вечером здесь настоящий аншлаг, так что я не успеваю услышать очередную проповедь в стиле «Кончай динамить моего сына, чем он тебе не угодил?» и несусь к холодильнику за мороженым.

Всем мне Тёма угодил, мечта, а не парень: добрый, умный, надежный. Да, не плейбой и в Куршевель меня не отвезет. Зато на Врубеля я бы с ним сходила. Но не хочу, чтобы Тёма стал моим рабом. А именно это случится, если я хоть раз задержу на нем взгляд.

Рождаются люди с заячьей губой или косоглазием. А я вот с убийственным взглядом.

В семь приходит моя сменщица, и Тёма заявляет:

– Я Лену провожу.

Андрей протягивает мне пакет с тщательно запакованным ужином и тем самым рулетом из киви.

– Конечно. Только сразу возвращайся. Фрукты приедут, поможешь разгрузить.

Это давно стало ритуалом: Тёма провожает меня домой почти каждый вечер. Как в старых фильмах, несет мою сумку. Хотя до дома здесь всего сто метров, а сумка у меня маленькая. Спорить бесполезно, да я и не хочу. Мне хорошо с Тёмой, очень. Если бы я только была обычной, если бы не боялась, что Тёма сойдет по мне с ума, как уже не раз бывало… Если бы!

– Разве олимпиада по математике не завтра? Тебе не нужно готовиться? – спрашиваю я, когда мы выходим на улицу. В воздухе искрится морось, забивается в нос, плотная, как вата.

Холодно. Я ежусь и тру руки – опять перчатки забыла.

Тёма протягивает мне свои.

– Я уже готов. Надень, ты ведь замерзла.

Отказываться бесполезно. Как и говорить, что сама могла бы дойти до дома. Но я все равно говорю:

– Тут идти пять минут. Зачем, а?

Тёма оглядывается. Фонари мигают, как в фильме ужасов, а ноябрьский сумрак только добавляет страха. Если бы я верила в чудовищ, обязательно представила бы одного… Да вот хотя бы за мусорными баками слева. И вцепилась бы в Тёмин локоть, как нормальная девчонка. Тёма бы наверняка меня защитил.

В чудовищ я не верю. Вместо них в моей жизни есть…

– Серый сегодня тебя обсуждал. Ты уверена, что хочешь встретиться с ним и его дружками одна?

…мерзавцы, уверенные, что меня можно если не купить, то взять силой. И я просто обязана пасть к их ногам по первому же слову.

Я невольно прижимаюсь к Тёме. Не цепляюсь за локоть, но даю понять, что мне страшно. А зря. Он, конечно, крупный, если не сказать огромный. Я видела однажды, как на заднем дворе школы он раскидывает дружков Серого, словно медведь – гончих. Но он один, а их пятеро.

– Ты и ему отказала. – У Тёмы даже голос под стать медведю, грубоватый, хриплый.

– Как будто меня спрашивали.

Ну да, меня просто прижали к стене женского туалета и попытались не то поцеловать, не то сразу изнасиловать.

– Понятно. – Тёма, как всегда, само спокойствие. Только сжимает ручку моей сумки так, что мне страшно за кожзам – он вообще‐то хрупкий. – Поэтому Серый сегодня хромал? А всем сказал, что вчера на тренировке связки потянул.

– А про фингал он наврал, что упал с лестницы? – подхватываю я. – Тём, забудь. Пожалуйста. Я сама разберусь.

Он усмехается, как будто давая понять, что маленькая и хрупкая девушка никак не может сама разобраться даже с одним Серым, тем более – с его друзьями, а потом с иронией в голосе спрашивает:

– И как же?

Я вытаскиваю из кармана электрошокер. Симпатичный, розовый, со стразами, в виде флакона губной помады.

– Вот так. Не волнуйся за меня.

«Я уже так делала» успеваю проглотить. Тёме это знать необязательно.

Но он настойчив.