Мария Понизовская – Паучье княжество (страница 33)
Девчонка молча прошла мимо – к двери. Задела туфлей ведро, а то отозвалось гулким звоном. Она будто и не заметила.
– Ну хорош! – раздражённо воскликнул Александр. – Настя!
Она не ответила, навалившись всем весом на тяжёлую латунную ручку.
– Это просто шутка! – раздался ей вслед рассерженный голос мальчишки. Но Настя всё в том же безмолвии вышла на лестницу. – Ну и дура!
Дверь за ней захлопнулась. Настя ускорила шаг. Страшно хотелось табака.
Приютская и сама не поняла, когда белобрысый забияка, чьи брови были такими светлыми, что казалось, будто отсутствуют вовсе, перестал быть для неё просто приютской шпаной. Из тех, кого видишь круглые сутки: в классе, на прогулке, на обеде – спасибо что хоть не в спальне! – тех, от кого уже просто тошнит.
Он не казался ей изначально каким-то особо красивым – вечным шкодливым прищуром напоминал голодного ли́са. Александр мало чем отличался от других беспризорных мальчишек – худых, дёрганых, угловатых. Он всегда был таким… совершенно
Сначала они с Маришкой смеялись над ним. Над его несуразной журавлиной походкой, желанием поумничать на уроках… Но чем дальше, чем больше они – все они в их треклятом приюте – менялись, взрослели, тем чаще смотрели друг на друга совсем по-иному.
Александр больше не был дёрганым, угловатым и несуразным. Его лицо, всё ещё напоминавшее лисью морду, вдруг стало… каким-то
Наверное, это не случилось, конечно, за день или два, но… Просто в какой-то миг приютская поняла, что…
Настя тряхнула головой. Она не собиралась сейчас о нём думать!
Когда она свернула в коридор к спальням – тот был пуст. Странно, куда все могли вдруг подеваться? Здесь была ведь вся их шальная братия, она прекрасно могла это слышать, пока
Впрочем, какая разница?
Настя шла по узкому коридору своим быстрым пружинистым шагом – будто вприпрыжку, как ехидничала Маришка. Маришка. Её тоже здесь не было. Додумалась наконец со всеми помириться? Или отсиживается в спальне? Настя больше склонялась ко второму.
Их с ней дружба началась престранно… За обеденным столом. Насколько Настя могла судить, к её прибытию в приют Маришку не особенно жаловали. Настя помнила, как её это удивило тогда.
Из них всех – серых и каких-то безликих от тяжёлого прошлого и приютской жизни – Маришка Ковальчик казалась самой живой. Витавшая в своих мыслях, выдумывавшая небылицы так же легко, как дышала, она бы должна была быть всеобщей любимицей, сказочницей, помогавшей остальным ненадолго сбежать от реального мира. Быть может, потому-то они вообще-то и подружились – необъятная Маришкина фантазия окутывала и обволакивала Настю, помогая забыть всё то, что хотелось забыть. Ах, эти её чудесные придумки…
Им было так легко вместе, так просто сбежать и спрятаться в этих выдумках… Но Маришка слишком часто завиралась. Слишком много лгала. И эта толстенная, непроходимая стена из вранья заслоняла ото всех настоящую Ковальчик. Её за ней было почти не разглядеть. И Маришку вполне закономерно недолюбливали за эти фантазии. И именно из-за Насти,
А уж когда на неё стал обращать внимание Володя – не так, как прежде, и Настя сразу это заметила…
Володя сперва Маришку уж совсем недолюбливал. Она всё противилась и противилась его правилам, но потом… Потом всё немного переменилось. Его будто бы перестало это раздражать. Быть может, даже наоборот. И для Маришки всё стало совсем хорошо, разве что некоторые девчонки по-прежнему её недолюбливали, пуская глупые слухи.
И как же расточительно было бы всё это
Настя полагала, что и сами все эти выдумки – тогда, изначально – появились именно из-за этого. Маришке
Ещё Агата говорила, что таким хорошеньким девочкам всегда просто добиться расположения. К ней всегда все тянулись – с милым личиком приятнее было разговаривать, ему проще было доверять. Она сразу же приглянулась старшегодкам: те опекали её, кто-то – один красивенький мальчик – даже пытался звать её на прогулки…
И она искренне любила и гордилась своим лицом за все блага, что то способно было ей принести. Но вместе с тем… не менее искренне порой
Настя почти дошла до своей спальни. Белёсое небо ослепительно сияло в окне впереди. От него резало глаза.
Настя прикидывала, куда положила кошелёчек с табаком – обратно в сумку или под матрас?
Табак-то, кстати, добывать тоже помогали старшегодки – отдавали его ей почти ни за что, искренней улыбки хватало с лихвой, – а душистым листьям она радовалась преискренне. Настя самодовольно усмехнулась своим мыслям.
Ей и вправду очень повезло уродиться такой
Широкая, жилистая рука на долю мгновения промелькнувшая перед глазами, не дала приютской успеть хоть что-то сообразить. Завизжать тоже не получилось.
Мозолистые пальцы зажали ей рот.
Настя не дошла до спальни всего каких-то пару шагов. А ведь шла она так быстро. Так нестерпимо стремилась залезть в свой табачный тайник…
Настю схватили сзади. Перехватили поперёк живота так сильно и резко, что она зашлась сдавленным кашлем. Замолотила руками и ногами по воздуху.
Но было поздно.
Ее потащили назад по коридору – в противоположную от спальни сторону. От сжимающей рот ладони несло луком. Узловатые пальцы так сильно сдавливали Настино лицо, что приютская едва могла дышать. От недостатка воздуха, от паники постепенно стала терять чувство реальности. На глазах выступили слёзы. И Настя из последних сил цеплялась за оставшиеся крупицы сознания, вытаращившись на быстро удаляющийся белый прямоугольник окна впереди. Он становился всё меньше.
И меньше…
Её уволокли в одну из комнат. Так похожую на их с Маришкой спальню.
Хлопнула дверь. Настю швырнули на пол. Колени с глухим стуком ударились о деревянные доски. В глазах заплясали чёрные точки, и она не сразу смогла набрать в лёгкие воздух, чтоб закричать.
И снова опоздала.
Мозолистая рука опять зажала рот.
А в следующий миг приютскую рывком перевернули на спину. И она отчаянно взвыла.
– Потаскуха… – глаза Терентия были налиты кровью. Мелкая красная сетка на желтоватых белках.
Он придавил приютскую к полу коленом. Свободная рука уже задирала Настин подол. Девушка забилась в его руках. Изо всех сил. Извивалась под смотрителем так бешено, будто лежала на раскалённых углях. Она визжала, но сквозь сдавившую лицо ладонь прорывалось лишь глухое мычание.
– Заткнись! – смотритель ударил её головой об пол. –
Из глаз брызнули слёзы. Затылок словно обдало ледяной водой. Самой боли в первый миг приютская и не почувствовала. Но потом… Потом та вызвала новый рой чёрных мошек перед глазами.
Вторая рука Терентия тем временем нашарила шнуровку её панталон. И рванула вниз. Настя завизжала так, что глотка взорвалась болью. Горло будто вспороли лезвием изнутри. Но пальцы смотрителя надёжно запечатали её крик. Наружу вновь прорвался лишь сдавленный стон.
Приютская зарыдала и пуще прежнего забилась под весом Терентия.
– Угомонись, угомонись, дрянь! – рычал смотритель, стаскивая с девушки панталоны. – Ничего лучше тебя и не ж-ждёт.
Слёзы скатились по Настиным щекам на пол. Ей не хватало сил. Побитое оспой лицо смотрителя нависало над ней, было всего в паре вершков от её собственного.
Его рот нетерпеливо кривился. Он был
Она билась. Извивалась. Молотила смотрителя руками по спине. До стёртых каблуков долбила пятками паркет. Но туша домоприслужника, его грубые руки и колени буквально пригвоздили её к полу.
Силы кончались. Свободная рука Терентия нашарила под платьем грудь. Крепко сжала.
Приютская трепыхнулась в последний раз.
Силы кончились.
Настя сделала глубокий вдох. И закрыла глаза.
Пустота. И темнота.
Они всегда были её спасением.
– Настя! Настя!
Руки – не смотрителя – куда мягче и меньше, затрясли приютскую за плечи.
–
Она не знала, сколько точно прошло времени с того момента, как веки оградили её от внешнего мира. Но возвращаться в него отчего-то совсем не хотелось.
– Щенок!
Глухой тяжёлый стук, раздавшийся совсем близко, заставил приютскую наконец открыть глаза. Рядом, схватившись за затылок, рухнул на четвереньки Серёжа – Серый, как его звали мальчишки. Толстяк, нужно отдать ему должное, быстро пришёл в себя. Почти сразу он подскочил на ноги, занимая оборонительную позицию между смотрителем и лежащей на полу Настей.
Терентий сверлил мальчишку взглядом, сжимая и снова разжимая кулаки.
– Снаружи полно наших, – тяжело дыша, прохрипел Серый. – Вам… вам лучше отсюда убраться.
Смотритель оскалился, обнажая жёлтые зубы. Сейчас он больше походил на животное, чем на человека.