Мария Понизовская – Маскарад Мормо (страница 8)
Следуя за Ладой по длинному коридору к внутренней, спиральной лестнице, Солнцева всё гадала – кого именно? Отца или деда? Впрочем, вероятно, обоих.
Двухэтажные апартаменты в детстве казались Солнцевой огромным дворцом. Длинный и тёмный коридор на втором этаже, где располагались спальни, будто умел удлиняться, становясь бесконечным. Особенно в те мгновения, когда Солнцевой не хотелось спускаться вниз – как сейчас. Его стены, до середины обитые деревянными панелями, а выше – оклеенные тканевыми обоями, казалось, могли сужаться, могли раздавить её. А вышитый на обоях примитивный ботанический орнамент хоть и не был каким-то особенно пугающим, но если долго смотреть на переплетение бутонов, стеблей и шипов, можно было увидеть глаза. Солнцева не была уверена, что их видят все. Но она точно видела. И младший брат. Когда тот был совсем крошечный, бывало, ревел, не желая выходить из собственной комнаты. Он говорил, что боится; говорил, стены всё время таращатся на него.
Солнцева тоже всегда видела их глаза.
– Николкин дядя всё сделал, как надо, – шепнула Лада, кладя руку на литые перила винтовой лестницы. – Даже взамен особенно ничего не просил. Я про… то недоразумение с твоим экзаменом.
– Он…
– Никто лишний не знает, – предвосхитила вопрос старшая сестра. – Включая их.
Она кивнула вниз – туда, куда убегали ступени винтовой лестницы. Очень крутой и очень красивой. Если спускаться слишком быстро – закружится голова. Солнцева знала – она часто так делала.
– Ты отлично держишься, – несколько снисходительно похвалила Лада. – Вдох-выдох. И не забудь
– Я знаю.
– Вот и хорошо, милая. – Лада вдруг прищурилась, вцепляясь взглядом в солнечную маску. – Что не так?
Милая старшая сестра, она всегда видела её насквозь.
– Ничего. – Солнцева отвернулась. – Просто…
– Просто «что»?
– Просто – а как же… остальные? Все, кто был в лаборатории…
Там ведь было тьма народа. Кузина и Лисов. Другие неофиты в разных масках и одинаковых одеждах. Их было так много – эти выверенные, ровные ряды парт. Они, вероятно, ещё долго будут сниться ей в кошмарах.
– Не беспокойся об этом.
– Но их было много, – возразила Солнцева и стушевалась, услышав панику в собственном голосе. – И слухи…
– Мы обо всём позаботились, милая! – отрезала Лада. – Всё уже в порядке, ладно? Просто
Солнцева неподвижно стояла с пару мгновений, прежде чем просто кивнуть. Если Лада говорит, что со всем разобралась… значит, она со всем разобралась. Но внутри всё равно ещё было неспокойно. И Солнцева не знала, пройдёт ли это когда-нибудь.
Они спускались не быстро, так что она не почувствовала даже лёгкого головокружения. И это было скверно. Ничто так не помогало очистить голову от мыслей, как качающиеся пол и стены перед глазами.
Первый этаж был противоположностью верхнему. Просторный и светлый – свечи здесь горели повсюду: на люстрах, в напольных канделябрах, бра, торчащих из стен. «Первый этаж» – длинная вереница залов, переходящих один в другой. Им с сестрой пришлось миновать библиотеку, матушкину оранжерею, игровую, музыкальный кабинет, галерею и зал приёмов, прежде чем анфилада закончилась. И они, наконец, не оказались перед стеклянными дверьми столовой.
– Во славу предкам, Солнцева, – холодно приветствовал отец. – В следующий раз останешься без ужина.
Солнцева не смотрела на него, но чувствовала, как отцовский взгляд прожигает её маску. Она присела в быстром полупоклоне и, пробормотав «Да хранит нас их сила. Простите, отец», направилась к своему месту – почти на краю стола, рядом с младшим братом. Лада опустилась на стул по другую руку от неё. За столом всегда царила иерархия. Как и в их семье. Как и в любой другой.
Скоро – возможно – она получит своё лицо, храни Крипта Ладу и её жениха. И своё имя. Но иерархия не изменится. Зато, когда Солнцев-младший подрастёт и снимет маску, то подвинет и Солнцеву, и Ладу, и даже мать, оказываясь подле отца. Отец, казалось, и жил только ради этого момента. Его единственный настоящий наследник…
Солнцева мельком взглянула на младшего брата. Его солнечную маску – такую же, что у неё самой, только без тиары кокошника. Те же прямые лучи, расходящиеся в разные стороны, те же барельефы радужек вокруг прорезей для зрачков, те же острые углы губ.
«Интересно, какое имя ты выберешь?»
Всю жизнь проведя под родовым «Солнцева», она хотела и не хотела становиться кем-то другим. Впервые решать за себя сама. Это ощущение… выбора было столь же прекрасным, сколь и ужасным. Страшным.
Солнцева изучала расставленные на белой скатерти блюда – лёгкий пар, что призывно танцевал над румяной уткой и золотистыми боками картофеля. В хрустальном графине томилось вино – тёмное, как венозная кровь. А в голове тяжело перекатывались мысли.
– Не рановато ли? – Скрежет дедова голоса, разнёсшийся над столом, едва не заставил её подпрыгнуть. – Для имени.
Солнцева поёжилась, опуская взгляд в тарелку. Всё ещё пустую. И подумала, что лучше бы так пусто было в собственной голове.
Дед хмыкнул. Его нож отвратительно скрежетнул по блюду из материнского приданого, разрезая кусок утки.
– Для имени никогда не бывает рано, – вступилась за сестру Лада заискивающим голосом.
Солнцева подняла голову и оглядела наконец всех собравшихся. Дед безмятежно разминал вилкой картофель в тарелке, будто Лада ничего и не говорила. Матушка цедила вино из бокала, братец с небывалым усердием изучал узор скатерти перед собой. А отец… отец недобро смотрел прямо на старшую дочь.
И она быстро стушевалась под тяжестью его взгляда.
– Простите, дедушка. – Она тоже уткнулась в тарелку. Но, опустив руку, сжала под столом пальцы Солнцевой.
Та едва заметно благодарно кивнула в ответ.
Отец вернулся к своему ужину, больше не глядя ни на кого. Его лицо сделалось совсем бесстрастным. Казалось ничто, кроме трапезы, его больше не интересует. И только жёсткий скрежет ножа о тарелку выдавал, насколько отец был недоволен.
Как бы Лада ни старалась, она была таким же для него разочарованием, как и Солнцева.
Мать повела пальцами, отправляя младшей дочери на тарелку картофель и утиную ножку. Срывающиеся с неё капли жира медленно растворялись в воздухе, так и не достигнув скатерти, режущей белизной по глазам. Такая простая и красивая волшба – Солнцева на миг забыла даже все свои тревоги. Она любила волхование, любила свою родную Крипту за то, что та давала им всем. И в то же время… Ненавидела.
Над столом повисло молчание. И в нём казались оглушительно громкими и звон бокалов, и стук столовых приборов. Солнцева была почти уверена, что может расслышать их эхо, отражающееся от высокого потолка и пустынных стен. Она старалась расправиться с ужином как можно тише. Будто лишний скрежет, лишний скрип стула, слишком громкий вдох разрушат иллюзию мирного семейного вечера. Взорвут над столом колбу с гремучей ртутью.
Ей бы не хотелось быть той, на кого спустят всех собак. Её и так не слишком здесь жаловали.
– Артемий, – вдруг обратился к отцу дед.
Его голос прозвучал так неожиданно, что рука Солнцевой дёрнулась. Зубцы вилки насквозь продырявили мясо, и брызги горячего сока окропили бесстрастный лик её железной солнечной маски.
«Проклятье».
– …у твоих детей помои в голове.
Солнцева не смотрела по сторонам, но чувствовала взгляд каждого члена семьи. И занервничала, несмотря на то, что мысленно приказывала себе этого не делать. Твердила про себя «успокойся-не-страшно-успокойся-не-страшно», и всё равно суетилась. Она заёрзала на стуле, сначала протянув руку к льняной салфетке, затем отдёрнув.
«Все смотрят…»
Она пыталась сосредоточиться. Сконцентрироваться на каплях, сползающих вниз по железным лучам маски, но… Одна сорвалась и упала прямо на мамину белоснежную скатерть, медленно расползлась по ней уродливой охристой звездой.
«Проклятье!»
Солнцева зажмурилась и подняла руку. Махнула ладонью перед солнечным ликом, желая убрать, испарить, уничтожить остатки позора. Пальцы закололо, и Солнцева почувствовала слабое натяжение волшбы между ними. Это было правильно, хорошо. Это поможет избавиться от утиного жира, реабилитирует её в глазах отца и деда.
Руку свело, и Солнцева стиснула зубы. Волшба больше не ощущалась приятной тяжестью в жилах, скорее разъедающей кислотой. Пальцы будто склеились патокой…
– Они все окажутся такими бесполезными? – Голос деда был насмешливым.
И Солнцевой не нужно было его видеть, чтобы знать – он снова обращался к отцу. И снова в словах его сквозил потаённый укол. В сторону матери. Они всегда во всём винили мать, в основном. Её кровь. Будто она виновата, что родила двух девиц, будто она виновата, что её дочери слабые.
Солнцева открыла глаза. И увидела, как побелела собственная ладонь. Кожа сделалась такой серой, будто она держала руку в ведре со льдом.
– Ты молодец, – шепнула в ухо сестра. – Ты всё отчистила.
Солнцева медленно повернула голову, убирая руки под стол, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Она заглянула Ладе в глаза, сама не зная, что хочет там отыскать. На дне сестрицыных зрачков плескалось много эмоций. Вот только сильнее всех видна была жалость.