Мария Покусаева – Зеркала (СИ) (страница 66)

– Здесь нет призраков, но есть кто-то другой? – спросила я прямо.

Кто-то, кто превращает грязную одежду в чистую, убирает вещи на места и зажигает кристаллы в темных коридорах, когда ты бежишь по ним, злая и грустная, очень обиженная на одного там волшебника, который повел себя, как дурак.

– Здесь есть боггарты, – сказал Кондор. Он заложил руки за спину, словно не знал, что с ними делать, и смотрел не на меня – прямо перед собой. – Это домовые фэйри. Он безобидные, но очень не любят пристальное внимание к себе.

Я почувствовала, как вдоль позвоночника проползло что-то холодное, и вздрогнула.

– Но Ренар, по его словам, знает их и регулярно играет с ними в карты, – добавил Кондор. – Я верю ему, хотя сам ни одного так и не встретил. Может быть, если я прикажу им явиться, они появятся, – продолжил он. – Но я не хочу им приказывать. Это что-то вроде соблюдения договора с моей стороны. – Он посмотрел на меня. – Ну что, милая? Не страшно?

– Чуть-чуть, – призналась я. – Поэтому Сильвия просила меня не выходить из покоев ночью?

Кондор кивнул:

– В том числе. Не надо мешать честным ребятам выполнять их работу, – улыбнулся он. – Но и эти коридоры, знаешь ли, ночью не самое приятное место. На мой взгляд.

Мне оставалось лишь согласно кивнуть.

Какое-то время мы шли молча. Кристаллы в коридоре тускло светили, едва разгоняя ночную темноту. Тишину нарушали только наши шаги – еле слышные и мягкие там, где на полу лежали ковровые дорожки, и отчетливые, когда мы шли по каменным плитам или по паркету. Кроме нас, в коридорах никого не было. Только тени, редкие картины на стенах и барельефы.

Ночью здесь и правда было не очень уютно.

– Скажи мне, – спросил вдруг Кондор. – Если леди Айвеллин пригласит тебя выпить чаю с ее сестрами… я имею в виду – с ее сестрами с человеческой стороны, – уточнил он. – Ты примешь приглашение?

Я пожала плечами:

– Почему нет?

Он посмотрел на меня, чуть задрав подбородок.

– Хорошо, – кивнул он. – Лин думала об этом, но ей показалось, что ты ее побаиваешься.

Я хмыкнула, но, кажется, это прошло мимо моего собеседника.

– Если ты не против, я передам ей завтра и после праздников отведу тебя в Лоссе. – Голос Кондора звучал почти устало. – Если ее матушка, конечно, будет не против.

– А она может быть против? – удивилась я.

– У леди Вирини свои взгляды на то, кого она может и не может принимать в своем доме, – ответил Кондор. – Может статься так, что ты окажешься нежеланной гостьей. Но у Лин есть свои… методы, – ухмыльнулся он.

– Я заметила, – съязвила я.

Кондор снова покосился на меня и покачал головой, словно бы осуждал эту мою неприязнь.

Я же не стала говорить ему, что рядом с Лин все еще чувствовала себя неуклюжей, некрасивой глупышкой, и оттого, что она была со мной более чем мила и приветлива, мне легче не становилось.

– Мы пришли.

Волшебник остановился в паре шагов от дверей, ведущих в мои комнаты, и, прислонив правую руку к груди, коротко кивнул мне.

– Доброй ночи, леди Лидделл.

– Спокойной, Кондор, – ответила я, придерживая книжку локтем. – Спасибо, что проводил.

Он слабо, через усилие улыбнулся.

– Спасибо за беседу, – сказал он и добавил: – И правда, не выходи в коридоры ночью без надобности.

– О, поверь мне, – сказала я, задрав подбородок. – И не подумаю.

На самом деле, я соврала.

Закинув «Леди Франческу» на прикроватную тумбочку, я подхватила один из тяжелых серебряных канделябров, свечи в котором  легко зажглись от волшебного огонька зажигалки, и, выждав некоторое время, высунулась в коридор.

Он был тих и темен, даже кристаллы не горели, словно замок – или то, что жило в нем и управляло всем этим, кристаллами, водой, потоками воздуха, появлением еды на столе и подносов у меня в гостиной – в общем, словно это что-то решило, что свет уже никому не нужен, потому что нечего всяким девицам шляться здесь, пока честные люди – и не люди – спят.

Меня вело любопытство и отчасти – желание делать все наперекор.

Я прошла мимо окон, отодвинула портьеру от одного из них – и увидела свое отражение в темном стекле, блики огня в глазах, искаженное темнотой лицо, почему-то показавшееся мне слишком несчастным и напуганным.

За окном, если всмотреться, можно было различить очертания гор и замковую стену, но я не успела всмотреться.

– Вы что-то ищете, миледи?

Я развернулась, испуганно вздохнув и чуть не погасив неловким движением свечи.

Сильвия стояла у меня за спиной, как всегда – прямая и высокая, как всегда – в темном платье. Волосы ее все еще были собраны в узел, скрепленный парой деревянных шпилек, похожих не то на сухие веточки, очищенные от коры, не то на тонкие белесые косточки.

Появилась она, конечно, абсолютно бесшумно.

– Решила… эм… проветрить голову, – соврала я.

– Вот как? – Она подняла одну бровь. – Прогулки с господином волшебником вам не хватило?

Мне осталось лишь прикусить губу и помотать головой, стараясь, чтобы чувство вины не проступило на лице, как свидетельство моего обмана.

Перед Сильвией мне почему-то стало очень стыдно.

Она вздохнула, словно бы все поняла.

– Идите спать, леди Лидделл, – сказала она мягко. – У вас был длинный день, и завтрашний, поверьте, вряд ли будет короче. Выспитесь хорошенько. – Она вежливо улыбнулась и проследила за тем, как я скользнула в сторону своих комнат. – И помните, миледи, я здесь, – добавила она, перехватив мой взгляд у двери. – Если что-то понадобится, вы всегда можете меня позвать.

***

Хёльда позволяла темноте смотреть через себя. За это темнота показывала ей самой то, что Хёльда не заметила бы. Не узнала бы, потому что смотрела бы не в ту сторону, в которую нужно.

Это был союз, почти партнерские отношения, как сказал бы кто-нибудь, кто смыслил в партнерских отношениях и в отношениях вообще чуть лучше, чем Хёльда. Сама Хёльда не называла это никак. Она вообще не задумывалась о том, что получает что-то взамен. Для Хёльды это было то же самое, что насвистывать мелодию, когда тебе весело, или пританцовывать, если ты слышишь музыку.

Или бояться, если страшно.

Удивляться, когда есть чему.

У темноты не было ни глаз, ни рта, ни носа, чтобы чувствовать запахи. Она не была ни злой, ни доброй, голодной и алчной она тоже не была. Темнота не была ничем, кроме себя самой, и Хёльда чувствовала ее внутри себя как нечто постоянное. Неизменное. Способное вернуть тебя к самому себе, куда бы ты сам от себя ни отошел.

Кто-то более умный, знающий мудреные слова, сказал бы про точку баланса, или про константу, или про что-то такое вот, но Хёльда предпочитала умным словам свои мысли. В ее голове их было много, этих мыслей, и не только ее собственных, но и тех, которые принадлежали другим – и были слишком громкими. Или слишком яркими.

Поэтому Хёльда не слишком любила быть среди людей, но сегодня – о, сегодня была особая ночь!

Она выдалась звездной и холодной, ровно такой, как надо. Звездной, холодной и громкой. И полной огней: сотни свечей и факелов, фонарей и костров – каждому хватит, чтобы согреться и осветить путь. Каждому хватит, чтобы не потеряться в темноте зимней ночи, самой долгой ночи года, самой глубокой.

Хёльда знала, насколько она глубока и что там, в этой глубине, прячется что-то, очень древнее, тоже – темное, но другое. Не злое, не доброе, но голодное, а потому – полное беспокойства. Этот голод и это беспокойство тоже были старыми, почти как весь этот мир. Потому и зажигались огни, потому и льнули друг к другу люди – громкие и теплые люди, от которых пахло дымом, еловыми ветками и тем красным и вязким, что текло у них внутри.

Темнота, с которой Хёльда делилась собой, к крови была равнодушна. Ей куда больше нравился след историй, который тянулся за некоторыми из людей, как длинная размытая тень. Темнота умела читать эти истории и охотно делилась ими с Хёльдой.

Она брала их из теней, из отражений, из призвуков в чужих голосах, из взглядов, брошенных в сторону, из печальных морщинок и смеха в уголках глаз. «Смотри, – говорила темнота, – смотри и слушай», – и Хёльда превращалась в зеркало, в дверь, в полотно, на котором проступали истории. Мир был полон ими, как утренний лес полон птичьим гомоном, многоголосием весны. Как зимняя ночь – полна огней и музыки.

Темнота умела быть милосердной. Среди этих огней и музыки она вела Хёльду вперед, в то место, где ей надлежало быть, мимо чужих историй, как через коридор, стены которого были прозрачны. Там, за этими стенами, возникали силуэты, скользили тени, Хёльда замечала их краем глаза, слушала вполуха отзвуки чужих голосов, смех и песни.

Герхард Оденберг давно лег спать, плотно закрыв тяжелые портьеры в комнате, окна которой выходили на задний двор его дома. Он не любил праздники, он вообще никого не любил – любовь спала на самом дне его существа, изгнанная за то, что сделала ему больно. Хёльда знала, что он не видит снов, даже сегодня: рядом с кроватью Герхард Оденберг держал зелье, которое глушило воспоминания и делало сон похожим на непроницаемую темноту подземелья.

Человек, который управлял этим городом, почти владел им – как он привык думать – сейчас сидел у камина в гостиной, среди семьи, но чуть в стороне от нее. Он был доволен всем: семьей, камином, прошедшим годом, яркостью кристаллов, за которые он заплатил куда больше, чем иной семье нужно, чтобы прожить целый год, праздничной едой на своем столе. Он пойдет спать вскоре после полуночи, еще не зная, какие хлопоты готовят ему ближайшие дни.