Мария Покусаева – Шесть зимних ночей (страница 22)

– Ну полно, Аленка, полно, – басил Буран, неуклюже приобнимая в ответ, – кто б не спас-то? Всякий бы спас! Так что не надо мне тут… эт самое.

Когда через пару дней Шишига совсем оклемалась и отважилась спуститься к речке, там ее ждали новые крепкие мостки.

Девушка тряхнула головой, сбрасывая морок пугающих воспоминаний, набрала воды и поспешила к бане. Белое поле мягко искрилось в солнечном свете, то тут, то там из-под снега торчали темными пятнышками куртины засохшей травы, мерно покачивался и чуть слышно шуршал высокий неопрятный ковыль. Она оставила полные ведра и вернулась в избу, в сенях ее взгляд невольно зацепился за черную шляпу на крючке. «И все-таки интересно, кто ее забыл», – промелькнула мысль и сразу же ускользнула, уступая место более насущным заботам.

Шишига достала охлажденное тесто для пряников. Расстелив на столе и присыпав мукой плотный лист коричневой бумаги, она принялась раскатывать на нем ароматные пласты. Она вырезала из теста овечек, елочки и звезды и выкладывала получившиеся фигурки на противень, тихонько мурлыкая что-то под нос. Вскоре пряный запах гвоздики и корицы поплыл по комнате, готовые козули были вынуты из печки, а вместо них в горячее устье отправились чугунки с картошкой и кашей.

Когда приходили зимние, печка не переставала топиться: горшки с простой, но сытной едой опустошались один за другим и наполнялись вновь, а свежие пироги приходилось выпекать пару-тройку раз за день. Иногда готовили на открытом огне. Свят разжигал костер в уличном очаге, сложенном из шершавых сероватых камней, и варил на нем густую грибную похлебку или густой фасолевый суп. Все рассаживались вокруг огня на низеньких лавках, уплетали угощение и до поздней ночи делились разными историями.

– Я бы хотела уйти с вами, – сказала однажды Шишига, собирая хлебным мякишем остатки супа со стенок миски.

– Куда уйти? – не понял сидевший рядом Свят.

– Ну, туда, куда вы каждый раз уходите, – пояснила девушка. – К вам домой.

– Тебе там не место, – отрезал ее собеседник, нервно взрыхляя копытами снег.

– Почем тебе знать? – вспылила Шишига, строгий тон Свята ей не понравился. – Вы же там живете, а я чем хуже?

– Ты ничем не хуже, – уже спокойнее ответил он. – Как бы тебе объяснить…

– Ты уж постарайся, будь любезен, – недовольно перебила девушка.

Свят невольно усмехнулся, чем еще больше ее разозлил, и получил за это ощутимый тычок локтем под ребра.

– Эй, полегче, – он показательно потер ушибленный бок, но в глазах читалось, насколько происходящее его забавляет. – Так вот, наш, как ты выразилась, дом – это место не для всех. И не закатывай глаза, дослушай. Ты не могла не заметить, что все мы отличаемся от тебя. Мы не люди, Шишига.

Краем уха девушка уловила, что гудевшая вокруг болтовня стихла – все собравшиеся у очага внимательно следили за их беседой.

– Некоторые из нас раньше ими были, – продолжал Свят, бросая быстрый взгляд на своих товарищей. – Туда, откуда мы приходим и куда возвращаемся, нельзя таким, как ты. Нельзя людям. Нельзя ж…

– Свят, – на полуслове оборвал его Кит, многозначительно заглядывая в глаза, – думаю, это не так уж важно.

– Он прав, – согласился тот, – важно одно: ты просто не сможешь туда попасть сейчас, как бы тебе ни хотелось.

– Но вы же как-то попали! – не унималась Шишига, размытые ответы нечисти ее совсем не устраивали. – Как-то стали… ну, такими, как сейчас…

Она сникла, заметив погрустневший взгляд Бурана и печально опущенные усы Кита.

– Это был не наш выбор, – проговорил кот, разводя лапами.

Остальные закивали. Свят придвинулся ближе к Шишиге и взял ее руку в свою.

– Не торопись уйти. Здесь не так уж и плохо, разве нет?

– Наверное, – пожала плечами она. – Я торчу тут, кажется, целую вечность и ничего другого не видела. Я люблю этот лес, и реку, и поле, люблю, когда весной всходят хрупкие первоцветы и когда в августе наливаются красным поспевшие яблоки. Люблю треск раскаленных поленьев в моей печке и скрип досок на крыльце. Даже эту дурацкую, невесть откуда взявшуюся шляпу в сенях люблю! И вас люблю, всех вас, потому что только с вами чувствую, что по-настоящему живу. Но вы каждый раз уходите, а я остаюсь. И тогда становится так одиноко…

Шишига горестно опустила плечи и тут же ощутила на них тяжесть когтистых лап, затем еще и еще. Свят по-прежнему сидел рядом, сжимая ее ладонь. Зимние обступили их, заключая в теплое дружеское кольцо, слышалось тихое «и мы тебя любим… мы здесь… мы с тобой», и в этом тесном круге было так много важного и дорогого ее сердцу, что девушка заплакала, пряча лицо на груди Свята, но сквозь горячие слезы рвалась на волю самая искренняя и счастливая улыбка.

Шишига вытащила из печки очередной горшок и тяжело опустила его на стол. За окнами уже маячили голубоватые сумерки, и она – уставшая, но довольная своей работой – вышла во двор, прихватив с собой праздничный венок. Она пристроила его на гвоздь возле двери, там он провисит до самого ухода нечисти.

Первые месяцы в одиночестве обычно давались ей легко. Глубокой зимой все вокруг замирало, кутаясь в снежные одеяла, погружалось в долгий сон до первой оттепели. И Шишига, словно сонная муха, вяло бродила по избе из угла в угол, то прибираясь, то рукодельничая, а то и вовсе застывая у окошка в тягучих, как кисель, мыслях. В этом анабиозе она не грустила и не радовалась, чувства притуплялись, будто дожидаясь весны, чтобы проклюнуться и тянуться навстречу солнцу вместе с нежными почками.

То, что весна наконец пришла, Шишига узнавала по звуку. Она просыпалась и слышала – капли воды ритмично отскакивали от железного корыта под окном, сначала неторопливо, потом все чаще, и вот эта звонкая весенняя мелодия уже лилась сплошным потоком. Она выбегала босиком на крыльцо и жмурилась от солнца, а оно дразнилось зайчиками в маленьких натаявших лужицах и робко трогало бледные щеки. Шишига, сразу растеряв зимнюю дремоту, погружалась в сезонные хлопоты: бегала в лес будить еще сонные деревья, ухаживала за скромным огородиком, привечала вернувшихся с зимовки птиц. В запахе влажной земли, в первых липких листочках, в желтых веснушках мать-и-мачехи на выцветшей прошлогодней траве, в беспрестанном журчании и хлюпанье остро чувствовалась жизнь. Жизнь, которую так хотелось разделить с кем-то близким, как хрустящую краюшку горячего хлеба. За окном звенел и вибрировал мир, подернутый розоватой вуалью молодой весны, а Шишига засыпала одна в своем доме, и по ее рукам снова пробегал колючий озноб.

Тем утром было пасмурно. Дождь окутал мокрой пеленой поляну и лес, и небо нависало сверху рыхлыми тучами. Шишига заварила чайник цикория и, пока он настаивался, наблюдала за тем, как по оконным стеклам ползут тяжелые капли. Она представляла, как хорошо было бы сейчас в компании зимних: Свят нараспев рассказывал бы одну из старинных былин, которых знал множество, у печки, причмокивая во сне, дремал бы Буран, а Кит уплетал бы калачи и то и дело скармливал Дерезе шишки. Как наяву, ей мерещился запах шерсти, корицы, костра и соломы. И было бы тепло и радостно, несмотря на непогоду. Шишига попыталась отвлечься от невеселых мыслей, но раз за разом возвращалась к одной: как же ей дождаться зимы? Казалось, время сделалось густым и неподвижным, стремясь навсегда оставить девушку в этом бесконечном дождливом дне. Она металась по дому и не находила себе места, в груди выло и царапалось одиночество. Шишига натянула вязаную фуфайку поверх домашнего платья, сунула ноги в галоши и выскочила на улицу.

Сквозь серую морось проглядывали размытые очертания деревьев. Она стремительно сбежала с крыльца и по размокшей тропке направилась к лесу. Не зная, куда и зачем идет, но не в силах больше оставаться в четырех стенах, Шишига шагала по липкой грязи, смешанной со старым еловым опадом. Она не смотрела по сторонам, доверяя лесу самому выбрать для нее дорогу. Мокрые ветки то и дело цеплялись за кофту, а на волосах осела влага. Вскоре тропинка совсем пропала, потерявшись среди поваленных стволов и невысокого подлеска. Девушка замедлила шаг и осмотрелась: место не было ей знакомо. Удивленная и растерянная, она глядела по сторонам, пытаясь сориентироваться или хотя бы понять, откуда пришла. Лес не пугал ее, но перспектива плутать под усилившимся дождем не радовала. Шишига закрыла глаза и сделала глубокий вдох, мысленно прося помощи, а когда открыла их, заметила – что-то виднелось среди елей по правую руку. Она двинулась туда, обходя трухлявые пни и мшистые камни. Кусты расступились, и она вышла на поляну. Спрятанная в тени высоких деревьев, там стояла часовенка – простая, сложенная из белесых бревен. Двускатную крышу венчала маленькая главка-луковица, покрытая фигурными дощечками, словно чешуей. Шишига обошла часовню, изучая неожиданную находку, – она часто бывала в лесу, но на эту полянку наткнулась впервые. Она поднялась по двум низеньким ступенькам и толкнула рассохшуюся дверь, та, скрипнув, отворилась.

Внутри часовни стоял полумрак, две узкие прорези без стекол под самым потолком едва пропускали свет. У дальней стены чуть теплилась лампадка, но пара зажженных перед алтарем свечей выглядели совсем свежими. Девушка сделала несколько осторожных шагов, привыкая к темноте. Помещение было тесным, пропитанным тяжелыми запахами ладана, воска и прелой древесины. Она прошла дальше и разглядела импровизированный алтарь – куцую полку из доски с расставленными на ней потемневшими иконами без рам. Вдоль стен на натянутых веревках висели бесчисленные полотенца и куски ткани – заветы, символическая дань молящихся за здравие и за упокой. Шишига подошла ближе и провела по тряпкам рукой, от них тянуло сыростью и пылью.