Мария Покусаева – Шесть зимних ночей (страница 14)
Шарик раскачивался на елке, его стенки то запотевали, то становились прозрачными, как речная горная вода.
Мать не ушла сама.
Я хорошо помнила тот вечер. Мята опять носилась вокруг елки, предвкушала сначала ревущее пламя, а потом визит соседа с угольком. Втайне надеялась, что, может, в этот раз уголек будет у них. Дед опять ругался, что невозможно быть такими беспечными, когда мы не сделали что-то важное для подготовки к самой длинной ночи. Что именно, я уже не помню, потому что это на самом деле было неважно. И мать тогда в сердцах выкрикнула, что рада была бы не нести эту ответственность. Но выбора нет. Уйти она не может. Дед очень разозлился на эти слова. И они с мамой очень долго ругались.
А я слушала их и нашла решение, которое поможет всем.
– Дед, ты знаешь, что случилось с мамой? – Мята сидела за столом и крутила в руках прозрачный стеклянный шарик.
Дед молчал. Только грустно смотрел на шарик в руках внучки.
– Ты знаешь, – Мята подняла глаза на деда. – Ты знаешь, что будет, когда уголек окажется у нас. И когда его коснется Мелисса. Это больно предлагать, но…
Мята подняла елочную игрушку и протянула деду. Тот молча взял шарик и тяжело вздохнул. Другого выбора у них просто не было.
– Когда она успела так измениться?
– Она всегда такой была, – горько заметила Мята.
– Детка, что такое? – накинув куртку, мама вышла на улицу, чтобы вытрясти половик. Я пошла следом.
Я придумала, как можно ей помочь и уйти отсюда. Как избавиться от ответственности за то, что нам не нужно.
– Мама, легенды врут. Нам не надо каждый год заниматься этой ерундой, мы можем просто уехать.
– Я не понимаю, – она перестала трясти половик и хмуро посмотрела на меня.
– Нам ведь не обязательно это все делать, – гнула я свое.
– Иди в дом, замерзнешь, – отрезала мама и продолжила вытряхивать половик.
– Ты знаешь, что мне это не грозит – упрямо возразила я.
– Что с тобой не так?! – воскликнула мама. – Почему все дети как дети, а ты вечно идешь наперекор? В кого ты такая?
Я молчала.
– Иди в дом!
– Нет.
– Мелисса, иди в дом, не хватало еще тебе заболеть в главную ночь в году.
– Я придумала, как тебя освободить.
– Что?
Крик, громкий, высокий, разрезал сугробы вокруг и вспорол тяжелые облака. Но никто его не услышал, кроме двух человек. Меня и мамы, которая хотела уйти, но боялась это сделать. Я смотрела, как она осыпается снегом. А мама с ужасом пыталась собрать себя обратно, но руки не слушались, они разваливались, как снежный шарик на морозе: не слипались обратно мелкие снежинки. Сверху, медленно кружась, падали новые. Они ложились на мамины волосы и смешивались с ними.
– Ты станешь снегом, – тихо напевала я, – свободным снегом.
Она посмотрела на меня, но уже ничего не могла сказать. Вместо тела был просто снег, из глаза выпала маленькая льдинка, и мама осела на дорожку небольшим сугробом. Я не помню, что тогда ощущала. С интересом смотрела на снег, который падал сверху и засыпал ее.
– Почему ты на улице? – дед вышел на крыльцо. – А мама где? Заходи, а то замёрзнешь.
– Мама куда-то ушла, – ответила я.
Дед нахмурился. Он долго не догадывался, что случилось на самом деле, потому что тогда никто не знал, что я так могу. А огонь словно почувствовал и исчез из всех каминов разом, чем изрядно напугал соседей.
Это не в каждой семье случается. Только в тех, кто долго живет на этой земле и соблюдает правила долгой ночи. Тогда человеческое начинается вырождаться, а вместо него приходит нечто страшное, неправильное и темное.
Началось все с Мелиссы. После рождения сестры она очень ревновала к ней маму, ругалась с дедом и всячески пыталась привлечь к себе внимания, и порой делала это весьма агрессивно и подло. Наказания игнорировала, а когда однажды мать попыталась угомонить ребенка, сделать внушение, вдруг резко раскричалась. Звук был такой силы, что свалил с крыши дома сугроб. Мать не придала этому значения, а дед напрягся. За свою жизнь он слышал много легенд. Одна вытекала из другой, рождала третью, чтобы однажды прийти к какому-то финалу.
Дед рассказывал, что у каждой легенды есть начало и конец. И однажды легенда их деревни умрет, изживет саму себя. Когда уголек попадет в руки того, чье сердце не способно согреть, все закончится. Он очень не хотел увидеть в Мелиссе то самое холодное сердце. Но внутреннее чутье кричало о другом.
«Однажды ты поймешь».
После этой фразы голос замолчал. Ничего не говорил, не пытался вызвать в памяти хоть что-нибудь.
«Однажды ты поймешь».
Все, что я помню, так это то, что дед мне не раз и не два говорил, что однажды я что-то пойму. Но я так и не понимала. Ни о чем речь, ни почему он это говорил таким странным голосом.
До этого момента.
Я стояла в огромном зале и смотрела в окно. Вокруг меня замерзли ледяные статуи с лицами моих соседей. Совсем рядом бывшая подруга, променявшая меня на Мяту. Чуть поодаль – тот парень с горячим сердцем, что спас ночь, когда огонь погас. Среди них не было только деда и сестры.
Однажды ты поймешь, Мелисса, что для тебя значит твоя семья, которой нет на самом деле. Что значит для тебя мать, которая боялась всего, что связано с легендой и последствиями. Что думает о тебе сестра, горящая ярче огня. Что замышляет за спиной дед, вешая на елку стеклянный шар. Этой ночью он висел на елке, единственный повернутый своим прозрачным боком к камину.
Однажды ты поймешь, но будет поздно.
И я поняла, что меня заперли. Ушло на это сотни лет. Сотни лет здесь – и несколько там. В стеклянном шаре моей выдуманной реальности все шло иначе. И вновь наступила долгая ночь. Когда мне, чтобы выбраться отсюда, надо было понять, что же тогда произошло.
А я скажу, что произошло!
Я сломала Колесо! Собралась сломать его. Но у меня не получилось завершить начатое, потому что влезла сестра и все испортила. Когда я шла обратно, чтобы закрыть круг, она пустила меня не в дом, а в стеклянный шар. А потом сама, без щепы, пользуясь только своим внутренним огнем, прошла по всем соседям, зажигая в их домах огонь. И Колесо повернулось вновь.
А я хотела, чтобы этот круг сломался, порвался, чтобы не приходилось больше заниматься этой ерундой. Чтобы можно было уехать. И я могла это сделать.
А еще я могла отсюда выбраться, потому что сестра не сумела закрыть шар окончательно. Ее горячее сердце не дало запечатать проход так, чтобы я не вышла.
И это мне на руку.
Я обернулась к камину. Вода там уже давно замерзла, и от взгляда на нее становилсь холодно.
– Ну что, мама, я поняла, – проговорила я вслух, приближаясь к каменному сооружению. – Я поняла, что тебя освободила первой и теперь должна освободить остальных. Хотят они того или нет, я дам им возможность жить без этих дурацких правил.
Мята спала тревожно. А что, если они неправильно поступили с Мелиссой? Может, можно было с ней поговорить и понять, что случилось? Ну не могла же старшая сестра быть темным чудовищем, которое решило все уничтожить.
Мята ворочалась в кровати и никак не могла успокоиться. Сон прошел окончательно, и девушка села. Мысли вертелись вокруг стеклянного шара, который украшал елку в каминной комнате. Этот шар она берегла давно. С тех пор, когда мама еще была с ними.
Мята помнила, как мама подарила ей эту игрушку и сказала: «Когда тебе понадобится что-то страшное спрятать, шар и поможет. Покажет, как тебе поступить и что сделать, чтобы это страшное больше никогда не выбралось».
Но Мята не смогла сделать все так, как велел шар. У нее не поднималась рука запереть сестру в вечной мерзлоте, пусть та и стремилась погрузить весь мир во мрак.
Лежать в кровати было невозможно, и Мята, накинув теплый халат и надев теплые тапки, пошла вниз.
Шар висел там, где его и оставили, когда Мелисса понесла уголек соседям. Никто и не ждал, что она сделает все так, как надо. Главное, чтобы она вышла из дома и походила какое-то время по округе. Дед горел нетерпением, он еле держал себя в руках, когда видел Мелиссу. Особенно после того, как узнал, что та сотворила с мамой. Но важно было делать вид, что ничего не меняется, что жизнь движется из года в год по уже проложенным рельсам. Делать все, чтобы Мелисса не почувствовала, что что-то меняется, не стала подозревать, что ей уготовано. Этот план причинял Мяте боль. Он был жестоким. Но другого выхода не было. Однажды уголек останется в их доме, и первой щепку возьмет Мелисса. Просто потому, что таковы правила.
– Мы нарушили правила, – сказала Мята, когда дед намекнул, что пора.
– Как и Мелисса, – ответил он.
Мята подошла ближе к шарику и вгляделась в стеклянный бок. Внутри ничего не было видно. Шарик запотел, покрыл мелкими капельками воды стенки, лишь в самом центре еле тлел маленький огонек. Сестра была там. Мята протянула руку и протерла бок у шарика. Отошла чуть дальше и села возле елки. В камине весело трещал огонь. Этой ночью можно было не бояться, что оставленное без присмотра пламя куда-то денется, это был самый чистый огонь, символ жизни и возрождения солнца. От него дальше побежит тепло по земле и в срок растопит лед и снег. Вместо них будет на земле вода, что даст жизнь спящим в глубине корням. Неужели все это Мелисса желает уничтожить?
Мята очень хотела задать сестре этот вопрос, но уже не получится. Та заперта. Мята тяжело вздохнула, закрыла глаза и прислушалась к дому. Где-то наверху спал дед, сюда доносился его тихий храп. На морозе скрипело старое дерево. Дом был не в восторге от приключений, которые ему подарила эта ночь. Мята коснулась рукой пола и нащупала выжженный участок, где лежала щепка с угольком. Оттуда Мята вытащила немного огня, чтобы усилить его своим собственным и разнести по соседям. Как ее ждали! Все знали, что происходит, и переживали, что план Мяты и ее деда не сработает и Мелисса победит. Но холодное сердце не должно победить. Огонь, который разносила Мелисса, давно погас – такое долго не горит. Просто не может гореть холодный огонь.