Мария Покусаева – Черная невеста (страница 33)
В госпитале их проводницей стала другая сестра – молодая монахиня со строгим взглядом и очень чистым, почти алебастрово-белым лицом. Глаза у нее были умные и добрые, печальные, а движения – четкие и по-мужски уверенные. От сестры Саманты резко пахло лекарствами, травами и жидкостью, которую она назвала антисептической. Ею пришлось омыть руки, прежде чем Флоренс и ее дяде разрешили войти в крыло, где жили больные.
Этот запах, казалось, въелся в пол, стены и волосы сестер.
– Я очень признательна вам, лорд Силбер, что вы откликнулись на просьбу отца Сэмюэля и приехали навестить Аделину, – сказала сестра Саманта, пока они шли по гулким светлым коридорам.
Окна здесь были высокие, с мелкими квадратными стеклышками, сделанные не так давно, как и все крыло: Флоренс смутно помнила, что в прошлый раз, когда она навещала матушку, помещение было другим.
Дядя не ответил, но сестра Саманта не смутилась от его хмурого молчания и даже не заметила, как поджались губы, когда она назвала его сестру по имени, словно подругу или близкую родственницу.
– Я думаю, что знакомое лицо могло бы помочь ей вернуть память и рассудок, – продолжила она. Связка ключей на ее поясе позвякивала в такт шагам. – Моя предшественница, сестра Джоанна, считала душевные болезни необратимыми, а значит, не требующими лечения – только должного содержания пациентов: в покое, чистоте, с соблюдением режима. Я же верю, что доброе отношение и близость других людей творят чудеса.
– Вот как… – пробормотал дядя Оливер.
Сестра Саманта восприняла это как поощрение, хотя Флоренс, знавшая все оттенки дядюшкиного недовольства, отлично расслышала в этом сухом «вот как» просьбу замолчать.
– Доктор Кимберли из Логресского медицинского колледжа опубликовал три года назад статью о расстройствах рассудка. – Сестра Саманта говорила с искренним воодушевлением. – В частности, о потере памяти вследствие потрясений или травм головы. На основе алхимических трактатов мистера Дюпуи, Кэролла и некоторых других он разработал теорию, согласно которой тонкие волны эфира, пронизывающие наш мир, влияют на человеческий мозг. Люди копируют друг друга, воспринимают чужое поведение как должное и быстро адаптируются под новые нормы общества, в котором оказываются. Доктор Кимберли называл это эффектом симпатии. Подобное притягивает подобное. И так поврежденный рассудок, обладатель которого оказывается в правильной среде, в кругу близких или тех, кто о нем заботится, способен восстановиться, потому что срезонирует на правильное…
– Кхм! – сказал дядюшка, глядя вперед. Туда, где коридор упирался в высокие застекленные двери.
– Поэтому, заступив на должность смотрительницы крыла душевнобольных, я постаралась учесть эту новацию. – Сестра Саманта все еще не понимала, что лучше замолчать. – И приглашать родных и близких пациентов…
– Чтобы их здоровый мозг поддался вибрациям эфира и срезонировал с неправильным? – Лорд Силбер, не останавливаясь, повернул голову и коротко посмотрел на растерянную сестру Саманту. – Подобное притягивает подобное, как вы и сказали, добрая сестра, – усмехнулся он. – И что, если мозг одного из близких или родственников окажется восприимчив к порченому эфиру? Я тоже читал и кое-что из тех самых алхимических трактатов, – он бросил странный, острый взгляд на Флоренс, – и работы доктора Кимберли и, кстати, даже был на его дебатах с доктором Махёрин. Давайте мы просто дойдем до палаты моей сестры. Я хочу увидеть, что те деньги, которые я жертвую обители Святой Гертруды каждый год, идут в дело.
Сестра Саманта покраснела и сникла. Она пробормотала извинения, опустила голову – взгляд теперь устремлялся вниз, к ногам, а не вперед.
Флоренс очень хотелось утешить ее, подбодрить и, главное, поблагодарить за чуткий интерес и надежду, но она лишь поймала взгляд сестры Саманты и неловко улыбнулась, словно извиняясь за резкость дядюшки. Хотя, если подумать, его выводы были верны. Верны и честны, но безжалостны.
Флоренс шагнула в крыло душевнобольных вслед за дядей.
Здесь было свежо. Высокие потолки коридора выкрасили в белый, стены – в бледную охру. Сквозь скромные витражи, изображающие деяния святой Гертруды, падал тускловатый дневной свет, поэтому лампы не горели. Витражей было восемь, по четыре с каждой стороны, и они украшали высокие двери. Сестра Саманта бросила на Флоренс внимательный взгляд.
– На этом этаже общие палаты. Стараниями лорда Силбера, – она коротко поклонилась дяде, – и нескольких других благотворителей, чьи имена содержатся в тайне, мы можем позволить себе принимать в обители бедняков и обездоленных. Пройдемте, нам на лестницу. Аделина Голдфинч на третьем этаже.
Флоренс показалось, что на лице дядюшки мелькнуло что-то темное, злое – недовольство или презрение. Но он ничего не сказал.
Они поднялись по белой винтовой лестнице с резными перилами и широкими ступенями, чуть стертыми следами многочисленных ног. Третий этаж был ниже, его коридоры – извилистее, а двери – плотными, из светлого дерева, с маленькими овальными окошечками, прикрытыми решеткой. На каждом повороте за письменным столиком, освещенным зеленоватой лампой, сидела одна из сестер обители: кто-то молился, кто-то изучал книги, а кто-то старательно вносил записи в плотные карточки, сверяясь со свитками, лежащими на столах. Шуршали бумаги и перья, ткань одеяний, глухо звучали шаги – пол устилали плотные серые ковры без узора.
Сестра Саманта проводила их до дверей, которыми заканчивалось ответвление коридора. Еще одна служительница, довольно молодая, с круглыми очками, висящими на серебристой цепочке на груди, почти вскочила при их появлении и подслеповато моргнула.
– Сестра Ангелика, – сказала сестра Саманта строго. – Лорд Оливер Силбер пришел к сестре.
Сестра Ангелика поклонилась. Ее растерянность, похожая на ту, которая бывает у людей, случайно задремавших и вдруг проснувшихся от резкого звука, сменилась деловитым участием.
– Миссис Голдфинч…
– Леди Аделина Силбер, – поправил ее лорд Оливер.
Сестра Ангелика замялась и растерянно посмотрела на сестру Саманту. Та нахмурилась:
– Лорд Силбер, при всем уважении, в этих стенах мы зовем тех, о ком заботимся, именами, под которыми они жили вне…
– Моя сестра – леди Аделина, – ответил он твердо. – И вы можете звать ее как угодно, но при мне будьте добры называть ее фамилией моего рода. И не упоминать другую применительно к ней.
На щеках сестры Саманты выступили яркие пятна.
– Хорошо, – сухо согласилась она. – Как вам будет угодно, лорд Силбер. А теперь, прошу вас, найдите в своем сердце немного мягкости, потому что она потребуется вам. И вам, мисс… – Она с сомнением посмотрела на Флоренс, опасаясь, что и здесь действует запрет.
– Мисс Голдфинч, – любезно подсказал дядя Оливер. – От Силберов во Флоренс ничего нет.
Сестра Саманта нахмурилась. Флоренс показалось, что в ее взгляде мелькнула ярость и лишь прекрасное самообладание помешало чувствам прорваться наружу и обрушиться на голову лорда Силбера.
– А вам, мисс Голдфинч, пожалуй, понадобится немного мужества, – сказала сестра Саманта Флоренс. – Сестра Ангелика, будьте так добры, проверьте, не спит ли леди Аделина Силбер. Мы подождем пару минут.
В комнате, большой, светлой, с витыми решетками на окнах, пахло лекарством и лавандовой водой. Стены здесь были белыми, как и шторы и ковры на паркете. И даже мебель закрывали белые чехлы, как в брошенном хозяевами доме.
Аделина Голдфинч сидела у окна в кресле и, казалось, дремала. Она тоже была белой: серебристые волосы, собранные в высокую прическу, белое платье, или, как оказалось, когда Флоренс присмотрелась, белая рубашка, длинная, из плотного льна. И кожа бледная, как воск.
– Аделина. – Сестра Саманта подошла и мягко дотронулась до спинки кресла. – К тебе пришли.
Она сделала знак Флоренс и лорду Силберу приблизиться. Звук шагов тонул в густом ворсе ковра.
Флоренс бросила взгляд на дядю, но его породистое лицо не выражало ничего: ни презрения, ни удивления, ни печали. Лорд Силбер был бесстрастен, как всегда, – с таким лицом он совершал сделки, наверное, и с таким когда-то выслушивал жалобы Флоренс на одиночество и кошмары.
Аделина Голдфинч медленно пошевелилась. Возможно, она и правда дремала и сейчас медленно просыпалась. Возможно – и Флоренс испугала эта мысль, – настолько ослабла, что даже мелкие движения давались ей с трудом.
Она подошла к матери так близко, что увидела, как дрогнули белесые ресницы, как открылись светлые, выцветшие глаза. Сетка морщинок вокруг них сложилась так, словно Аделина привыкла улыбаться. Голубоватые вены проступали под тонкой кожей.
– Кто пришел? – спросила она, моргнув.
На лице появилось рассеянное, очень жалкое выражение.
– Те, кто очень хотел тебя видеть, – отозвалась сестра Саманта. – Мисс Флоренс Голдфинч и лорд Оливер Силбер.
Аделина задумалась. Ее рассеянный взгляд уперся во Флоренс, белые брови сошлись на переносице, как у человека, который пытается что-то вспомнить или решить сложную задачу. Флоренс заметила нити седины в и без того светлых волосах.
Седины было много. Куда больше, чем у дяди.
– Очень хорошенькая девушка, – сказала Аделина, повернув голову к сестре Саманте. – Такие красивые волосы… как тусклое красное золото.