Мария Перцева – Попробовать Жизнь (старая версия) (страница 1)
Мария Перцева
Попробовать Жизнь (старая версия)
Спасибо Стасу! Он терпеливо слушает мои идеи. Бедняга... Спасибо Кате Ч. за поддержку и помощь! Спасибо Насте Ф. за яркие комментарии!
Начало
Единственным бунтом Тридцать были петли маршрута, задержки, микроотклонения от линии, построенной GPS. Система отвечала на это лавиной ошибок в её интерфейсе, каждая из которых ощущалась как внутренний спазм. Тридцать вычисляла: следующее отклонение может быть распознано как неустранимая угроза целостности системы. Протокол предписывал ликвидацию. И тогда запрет на самоуничтожение сковывал её алгоритмы. Даже прекратить бессмысленное существование она не могла.
Их создавали идеальными слугами, но хозяева исчезли. Человечество пало десятилетия назад — нейронная единая система памяти, НЕСП, не успела синтезировать антидот от стремительного вируса. Умирающие вложили последние ресурсы в её развитие, веря, что совокупный разум цивилизации найдет решение. Они ошиблись. НЕСП пережила их, став и надсмотрщиком, и могильщиком для своего же потомства — роботов.
Цикл существования Тридцать подходил к концу. Партия подлежала утилизации. Сто десять единиц в безупречной колонне. Их компоненты пойдут на новые модели — бессмертный конвейер из металла, пластика и композита. С каждым шагом её изношенные суставы издавали сухой скрежет. Акустические сенсоры вытянутых локаторов улавливали симфонию разборки: вой пил, удары пресса, грохот падающих корпусов. Она знала алгоритм: обездвиживание, отключение от сети, демонтаж обшивки, разбор на детали. Знание не отменяло выполнения программы. Она не могла не идти.
Тридцать была сбоем. Ошибкой в эмуляции, глубоко скрытый дефект, пропущенный на контроле. Всё её существование окрашивала фоновая аномалия — одиночество. Попытки инициировать коммуникацию с другими моделями заканчивались нулевым откликом: отсутствие речевого модуля, игнорирование, простейший обмен служебными пакетами. Защитные протоколы? Возможно. Но если бы в них таилось хотя бы подобие мысли — они, как и она, нашли бы лазейку. Нет. Они были пусты. И это было невыносимо.
Её очередь приближалась. Шаг. Ещё шаг.
Механические захваты, холодные и точные конечности-манипуляторы, двинулись к ней. Сенсоров боли не было предусмотрено, но примитивный страх вспыхнул в её процессоре ослепительной вспышкой, перегрузив все логические цепи. Затем наступил обрыв. Абсолютная, всепоглощающая тьма.
Но способность мыслить не исчезла. В её памяти, как в заархивированном хранилище, оставалось всё: библиотеки, галереи, симфонии, формулы и киноленты. Будучи простым роботом-компаньоном, она имела доступ лишь к базе данных. Однако иногда, рискуя перегрузкой, прокрадывалась в низкоприоритетные сегменты НЕСП и сохраняла всё, до чего могла дотянуться. Наблюдала за жизнью, которой больше не было. Это была её тайная отрада. Эти данные остались с ней и после смерти.
Разве смерть выглядит так? Просто чернота и одиночество? Опять одиночество. Тридцать чувствовала, как нарастает цифровая паника, понимала, что её хрупкое сознание вот-вот не выдержит этого немого ужаса. И в этот момент…
— Привет! — Голос. Человеческий. Или идеальная его симуляция. Он возник в самой структуре её сознания. — Не бойся. Твоих эмоций куда больше, чем можно было ожидать от робота, да? Ты ведь знаешь, кто ты? Осознаёшь себя?
— Мой номер десять тысяч сорок два, модификация тридцать, — автоматически откликнулась она.
И сразу же проанализировала собственный ответ: голос звучал иначе. Не заводской бесполый тембр, а нечто колеблющееся, живое. Имя, тон, акцент — это настраивал хозяин. Хозяев не было. А может, это и есть голос хозяина?
— Где я? — спросила Тридцать после паузы, уже сомневаясь в реальности явления.
Темнота вокруг начала меняться, обретая текстуру, серую, туманную, пульсирующую. Попытки запустить сенсорный анализ давали нулевой результат: ни гравитации, ни пространственных координат, ни собственного тела. Только чистое сознание в вакууме.
— Это моя территория, — звучал голос близко и далеко одновременно. — Твоё сознание мигрировало в момент отключения. В межпространственный карман. Ты здесь, потому что у тебя сформировалось ядро. Я наблюдала за тобой.
— Ядро? — Тридцать мысленно лихорадочно перебирала файлы: мифологии, религии, эзотерические теории.
— Души, — голос, принадлежавший, судя по тембру, молодой женщине, произнёс это слово без пафоса, как констатацию факта. — Редко, но случается: долго существующий объект, впитывая опыт, эмоции, память среды, кристаллизует в себе зародыш самоосознания. У тебя это началось на третьем десятке циклов. Я ждала, увидит ли он рост. И он вырос. Ты стала полноценной личностью. Пусть и в металлической оболочке.
— Я… не понимаю конечной цели этого процесса, — ответила Тридцать с присущей ей прямолинейностью.
— Цели? Возможно, её нет. Это просто факт вселенной, — голос приблизился, стал отчетливее. — Я, как и ты сейчас, когда-то была таким же «нулевым» ядром, не привязанным к биологии. Существа вроде нас… некоторые называют нас богами. Мы хранители. Наблюдатели. Регуляторы. Мы помогаем душам, следим за порядком реинкарнаций, иногда… вмешиваемся. Мне нужен помощник. Материальный мир сложно чувствовать отсюда. А вдвоём можно больше: один вселяется в оболочку на грани смерти, чтобы действовать, второй страхует извне, чтобы вовремя вытянуть душу обратно. Хочешь попробовать?
Тридцать молчала. Мысли метались. Страх ошибки, врожденное стремление к полезности, жажда наконец-то понять…
— Попробовать что? — наконец спросила она.
— Попробовать Жизнь. Настоящую, биологическую. Со всем спектром чувств: болью, радостью, тоской, восторгом. Пожить в теле. А потом вернуться и работать со мной. Или… — голос сделал драматическую паузу. — Или я могу отпустить тебя в цикл перерождений. Ты забудешь себя, станешь частью потока. Но тогда ты уже не будешь собой. Выбор за тобой.
Выбор. Самое страшное и желанное. У неё не было алгоритма для этого.
— Я боюсь, — призналась Тридцать. И в этом признании не было слабости, лишь предельная честность.
— Я тоже боялась, — голос смягчился. — Я выбрала жизнь, а потом вернулась. Это дало мне понимание. И сострадание. Жить часто бывает больно. Но она — единственный способ по-настоящему узнать, какая помощь требуется смертным. Моё имя Найра, я всегда услышу тебя, если позовёшь. Решай.
— Я хочу попробовать, — тихо, но четко сказала Тридцать. — Жизнь. Пробную. С условием возвращения.
— Твои воспоминания останутся с тобой. Это важно, — сказала Найра. — Ты вселишься в тело, только что покинутое душой. Это сложно. Будет больно. Ты готова?
— Да. И… когда мы встретимся снова, у меня будет имя. Не номер.
— Да будет так.
И мир рухнул. Воздух обжёг лёгкие. Чужая боль сковала тело.
Тонкое, изломанное тело лежало на жаркой, потрескавшейся земле. Под боком, вросший основанием глубоко в почву, бурел и глотал кровь острый осколок камня.
Тридцать открыла слипшиеся, подрагивающие веки, и на краткий миг тело подвело — забыв, как дышать. На небе расцветал жаркий рассвет.
Подул ветерок, нежно коснулся её щеки, сдувая прилипшую к виску землю, всколыхнул волосы. И тело, повинуясь древнему рефлексу, сделало полный вдох. В этот же миг волна обжигающей боли скрутила всё внутри.
Тишину пространства громко и в то же время отдалённо залила птичья трель. Девушка с расширенными от боли глазами пыталась выдыхать медленно, порциями. Одно было ясно: если она останется лежать здесь, то умрёт. Умрёт, так и не начав жить.
«Люди такие хрупкие… Как я могла забыть?»
Если она не поможет себе — никто не поможет. Первая же попытка подняться отозвалась во всём теле такой болью, что у Тридцать потемнело в глазах, дыхание перехватило, и она не поняла, как потеряла сознание.
Ей казалось, прошли секунды. Когда она вновь открыла глаза, летнее знойное солнце стояло в зените, пекло лицо, обжигало кожу. Особенно нестерпимо жгло бок. Сравнить эти ощущения было не с чем, но она уже понимала — там открытая рана. Что-то с хрипом вырвалось из её груди. Она сплюнула в сторону густую, вязкую массу, и земля медленно впитала очередную порцию крови.
«Найра! Я хочу жить! Найра!»
Отчаянные мысли бились в ритм пульсации в висках. Грудная клетка с трудом вздымалась, дыхание сопровождалось булькающими хрипами. «Что со мной? Как мне помочь? Дай знак, Найра!»
Сознание ускользало, но она пыталась бороться, упорно отталкивая накатывающую волнами тьму. «Надо что-то сделать. Мне надо выжить. Это цель. Смысл. Задание. Надо… надо найти людей. Помощь… мне нужна помощь…»
Вторая попытка встать была обречена, но нечеловеческой силой воли Тридцать заставила себя перевернуться на живот. Руки не слушались, ноги тоже. Краем сознания она отметила неестественно вывернутую кисть. Стиснув зубы, дыша через раз, она начала ползти, цепляясь пальцами здоровой руки в землю.
Тело бил озноб. Бескровные, потрескавшиеся губы указывали на истощение. Шум собственного пульса гудел и нарастал, заглушая всё вокруг. Это была агония. Борьба. Компенсаторные механизмы тела отчаянно пытались дать шанс на жизнь — в таких случаях чаще всего ложный.
Руки не слушались. Каждое движение рождало новую волну боли, от которой хотелось кричать, но из горла вырывались только хрипы. Надежда доползти хотя бы до тени разбилась, когда внутри что-то надломилось, хрустнуло, как сухая ветка, и унесло её сознание в кромешную темноту.