Мария Перцева – Попробовать Жизнь. Карнавал (страница 3)

— Надеюсь не придётся, уважаемый, — процедил мужчина и резко поднялся.

Тридцать слушала, затаившись. А когда окончательно поняла, что убивать её не собираются, нахлынула слабость. Мышцы, одеревеневшие в ожидании приговора, обмякли. Облегчение вырвалось из её груди вздохом. Она прикрыла глаза и отключилась, провалившись в сон.

Она не знала сколько прошло времени, когда очнулась. За окном сгущались сумерки, а в комнате, по-прежнему оставалось светло, как днём. Теперь у неё нет сомнений — мир магический. Но понять природу магии ей не под силу. Это совершенно иной, сбивающий с толку мир. И даже если бы память Тридцать сейчас не походила на решето, она всё равно оказалась бы здесь беспомощной. «Хранительница выбрала это тело для меня. Найре нужно верить», — успокаивала себя она.

Когда в комнату вернулась Мириэль и Фейрас за окном окончательно стемнело. Принцесса села у кровати, мужчина встал за её спиной. Оба напряжённо смотрели на Тридцать. Как на заразу. Теперь они казались ей опасными и всё её нутро хотело бежать прочь, но она могла лишь отвести взгляд.

— Мне требуется знать, — начала Мириэль, сжимая складки юбки. — Сможешь ли ты выполнить долг, лежавший на моей сестре? Твоё полное подчинение станет гарантом твоей жизни.

— Я подчинюсь, — голос Тридцать предательски дрогнул.

— Кто ты? — спросил Фейрас, и его острый вопрос повис в воздухе.

— В том, другом мире… я не была человеком, — она с трудом находила слова. — Мне очень жаль…

Фейрас нахмурился. Мириэль растерянно посмотрела на него. Тридцать отвечала на их вопросы, но о Найре умолчала. Религия всегда была опасной темой.

— Всё, что я могу — подчиниться, — продолжала она. — Я всегда хотела жить, как люди. Это мой шанс, данный Свыше, и я сделаю всё, что потребуете.

Фейрас заметил, как тело на кровати начала бить дрожь, как серый оттенок лег на без того бледные щёки. Он забыл про обезболивающее. На лбу Тридцать выступали крупные капли пота, пальцы судорожно сжимали простыню, но лицо оставалось непроницаемым.

— Мириэль, клятва. Всё остальное потом, — поторопил мужчина.

— Как скажешь, — голос принцессы стал истощённо спокойным. Она без былой нежности взяла руку Тридцать и перевернула её ладонью вверх. Её глаза, воспалённые от слёз, больше не источали тёплого света, как прежде. — Клянёшься ли ты подчиняться воле королевской семьи Ширион?

— Да, — прошептала Тридцать.

— Признаешь ли ты себя Лиралин Ширион, бастардом короля Берриона Ширион, правящего на землях Афадеус?

— Да.

— Клянёшься ли ты не причинять вред членам семьи Ширион и отрекаешься от прав на престол?

— Клянусь, — с трудом выдохнула Тридцать.

— Возлагаешь ли ты на себя, ныне именуемую Лиралин Ширион, обязанности покойной Лиралин, ни словом, ни действием не очернишь имя свое и обязуешься отдать долг рода Ширион перед Великим магом Афадеусом?

— Клянусь…

С каждым словом по руке Тридцать пробегала болезненная полоса, словно хозяйское клеймо жгло кожу. Мириэль не глядя на неё вышла, а Фейрас впервые увидел признаки боли на лице Лиралин. Он поспешил смазать её губы лекарством.

— Спасибо, — несмело поблагодарила она.

— За что? — его голос был уставшим.

— За то, что… оставили в живых.

Он ничего не ответил, лишь нахмурился. У него уже было готово зелье для ментального вторжения. Оно позволит увидеть правду, проникнуть в воспоминания этого тела. Фейрас был признателен Грохарду за то, что тот доверил один из секретов гильдии целителей. Но сначала тело должно окрепнуть. Мужчина вышел, чтобы принести бульон.

— Лиралин, — прошептала Тридцать, оставшись одна, пробуя чужое имя на языке. Оно звучало мелодично, чуждо и теперь навсегда её.

Она жива. Ей предстояло жить чужой жизнью, по новым правилам. Но разве Тридцать мечтала о большем? Это был дар, оплаченный чужой смертью. И несмотря на предначертанную гибель этого тела, сегодня, настоящая Лиралин умерла лишь для троих людей. Никто не должен знать правды.

Когда Фейрас вернулся с подносом, несмотря на опасения — снял с неё путы и помог облокотиться на подушки. Тридцать, почувствовав свободу, тут же поднесла руки к лицу, с удивлением понимая контроль над телом. Её накрыл водоворот чувств: облегчение, проснувшийся голод, страх, странная, щемящая радость. Руки дрожали так, что она едва держала ложку. Сердце бешено колотилось. Она сейчас будет есть. Как человек!

Но ложку у неё тут же мягко, но твёрдо забрали.

— Тремор слишком силён, — констатировал Фейрас, изучая её состояние. Он не понимал, что эта дрожь от счастья и волнения. Поймёт позже, когда заглянет в её память. — Я помогу.

Первая ложка теплого бульона обожгла рот, не температурой, а вкусом. Это оказалось настолько ярко, настолько подавляюще ново, что мурашки пробежали по коже. В глазах снова набухли слёзы. Это был вкус жизни. Для кого-то это молоко матери, для Тридцать — целебный бульон.