Мария Орлова – Режущая кромка (страница 8)
— Это не я, дочка, — прошептал он, оглядываясь в свою темную прихожую. — Я в девять вечера — как убитый. Это... оно. Стучится. Уже лет двадцать. С той поры, как сын мой... пропал.
Стуки стали громче. Настойчивее. ТУК... ТУК-ТУК... ТУК! Клава не спала, прижав ладонь к холодной стене. Она чувствовала вибрацию. Неужели дед? Но он ходил тихо, как мышка, днем. Как призрак. Однажды ночью она не выдержала и, схватив молоток (первое, что под руку попало) — ударила по месту стука со всей дури. Штукатурка осыпалась. Тишина повисла густая, липкая. Потом... из дырки в стене, медленно, как паучья лапа, выбился клок длинных седых волос. Клава заделала дыру цементом и стуки прекратились. Навсегда.
Через неделю деда Матвея не стало. Он ушёл тихо, во сне, словно чему-то улыбаясь. Убирая его скудные пожитки, Клава нашла за шкафом старую, затёртую до дыр фотографию: молодой мужчина, улыбка во весь рот. На обороте корявая надпись: «Сыночек, Антошка. 1983». В тот же день баба Нюра, провожая Клаву взглядом, бросила в спину:
— Антошка-то... он стенку ту проломил, пьяный, когда с мамкой ссорился. Упал, да так и не встал. А стучался потом... к отцу. Проститься хотел, видать. Да не смог пробиться. Пока ты... не помогла.
Эпилог
Теперь Клава живет тихо. Иногда ночью она подходит к той стене, гладит шершавую заплатку. И кажется ей, что сквозь толщу цемента и времени доносится не стук, а легкий, легкий вздох. Как облегчение. Или прощание, наконец-то законченное. И в комнате пахнет не пылью, а... сиренью.
Осколок тринадцатый. Часы, которые шли назад
Главный вокзал города. Мрамор, золото, гул толпы. И над всем этим — Царь-часы в центральном зале. Огромные, бронзовые, с маятником, похожим на чёрное солнце. Им сто лет, если не больше. Ходят без сбоев. Точность — их религия. Так было до того дня, как сюда устроилась Лида. Она любила порядок — всё-таки, дежурная по вокзалу. Каждое утро она сверяла карманные часы с Царь-часами. Тик-так, тик-так. Голос времени. Но в тот вторник маятник качнулся медленнее. Стрелки на циферблате, показывавшие ровно 12:04, вдруг дрогнули и поползли назад. 12:03... 12:02... 12:01... 12:00... 11:59... Девушка замерла и протёрла глаза. «Глюк света», — подумала она.
Но через минуту стрелки резко догнали утекшее время и встали на 12:01. Лида выдохнула. Наверное, показалось. Но на следующий день — снова стрелки пошли назад. На пять минут. В зале стало тихо. Люди, спешащие на поезда, вдруг застывали, глазели вверх, будто гипнотизированные. Один старик уронил чемодан.
— Они... вспоминают, — пробормотал он Лиде, но тут же смешался с толпой и исчез из её поля зрения. А потом стали пропадать люди. Не просто опаздывать. Исчезать. Молодой солдат, бегущий к «Сапсану», девочка с воздушным шаром, отвлекшаяся на продавца сувениров, пожилая пара, державшаяся за руки у выхода к платформе №3… Их искали, пересматривали камеры. На записях они подходили к часам, смотрели вверх... и просто растворялись в толпе, которая тут же их «проглатывала». Больше их никто не видел.
Лида полезла в архив. Пожелтевшие газеты шептали страшное:
«1941 год. Бомбёжка вокзала. Прямое попадание в центральный зал в 12:05. 87 погибших. Часы остановились ровно на 12:04… Запущены вновь лишь в 1961-м». Фотография руин. И среди них — почти целый циферблат, покрытый сажей, стрелки застыли на 12:04. Всё сошлось. Полдень. 12:04 и пять минут назад. Туда, где ещё нет взрыва, где ещё живы те, кто должен был погибнуть.
Лида поняла: часы не просто идут назад. Они спасают. Выдёргивают душу из тела за секунду до небытия и отправляют в... куда? В параллельный 1941-й? В вечное ожидание на перроне несуществующего поезда? Она смотрела на бронзовый циферблат с ужасом и жадностью. Там был её дед, пропавший без вести в первые дни войны. Он уходил с этого вокзала...
Она решилась. Ровно в 12:04 она встала под часами. Маятник качнулся тяжело, медленнее обычного. Воздух затрепетал, как нагретый асфальт. Стрелки дрогнули. Поехали назад. 12:03... 12:02... Лида подняла голову, ловя взгляд часового «ока». Она мысленно кричала: «Возьми меня к нему! К деду!» Вокруг замелькали тени — люди в плащах 40-х, пиджаках 50-х, дублёнках 70-х. Призраки пропавших? Внезапно чья-то рука грубо рванула её за плечо. Старый дежурный, Николай Петрович, служивший тут очень давно. Его глаза были полны ужаса.
— Не смотри! — прошипел он, заслоняя ей вид часов. — Они не назад отмеряют! Они собирают! Тех, кто не успел уехать тогда! Чтобы довезти... до своего часа! Ты хочешь в тот поезд? В поезд 24 июня 1941 года? Он ушёл. И больше не придёт. А эти... — он махнул рукой в сторону теней, — они вечные пассажиры. Никогда не сойдут.
Стрелки рывком вернулись на 12:00. Гул вокзала ворвался обратно. Лида стояла, дрожа. Николай Петрович сунул ей в руку смятый билет. Настоящий. Названия городов, правда, уже не читались. Только дата — 24 июня 1941. И в каком вагоне место. «Плацкарт. Вагон 7, место 38». Билет её деда.
Эпилог
Лида уволилась. Но каждый год 24 июня она приходит на тот самый вокзал. Садится на скамейку у платформы №3 и кладёт на рельсы красную гвоздику. Поезда там больше не ходят. Говорят, рельсы там покосились — будто по ним проехал тяжёлый состав, которого нет в расписании. А Царь-часы идут точно. Только иногда, ровно в 12:04, их маятник замирает на секунду, и в тишине кажется, будто слышен далёкий гудок паровоза, чувствуется запах угля… И сирени. Лида смотрит на часы и улыбается, — она знает: где-то там её дед едет в своём июне 1941-го. Вечно молодой… Вечно спешащий навстречу рассвету, который для него никогда не наступит.
Осколок четырнадцатый. Лодка, которая помнила
Городской пруд. Посреди — островок с чахлыми ивами. У самого камышистого берега, в тени полуразрушенной кирпичной трубы — остатка какой-то старой фабрики, — жила лодка. «Аннушка», выцветшая синяя краска, дырявое днище, вёсла — трухлявые обломки. Её сто раз хотели вытащить, сжечь, утопить как следует. Бесполезно. Утром она снова тут, прибитая к одному и тому же месту, будто привязанная невидимой верёвкой. Рыбаки шептались: «Она к мёртвым плывёт. Или мёртвые в ней… домой просятся». Сергей не верил в сказки. Он был практиком: бригадир в ЖЭКе, руки в мозолях, голова в сметах на ремонт труб. Но «Аннушка» достала. Её упорное возвращение было вызовом. Нарушением порядка. «Бред сивой кобылы», — бурчал он, когда в десятый раз вытаскивал вонючую посудину тросом и трактором, отвозил на свалку у промзоны, а наутро синеватый призрак снова качался у трубы. Однажды поздним майским вечером Сергей задержался у пруда — проверял теплотрассу. И услышал плач. Тонкий, детский. Он шёл с острова. Темнело. Плач становился отчаяннее. Сергей оглянулся — ни души. Только «Аннушка» у берега, будто ждала. Старый страх, тот, ещё детский, скребнул под ложечкой. Но крик «Мама!» пересилил. Он прыгнул в лодку. Дерево скрипнуло под ним, но не пошло ко дну. Вёсел не было. Сергей оттолкнулся руками от воды — и «Аннушка» поплыла. Сама. Тихо, беззвучно рассекая маслянистую гладь, прямо к острову. Плач стих. На ветвях ивы сидел маленький мальчик. Босой, в светлой рубашке, лицо в тени.
— Ты как сюда попал? — крикнул Сергей.
Мальчик молчал. Сергей причалил.
— Идём, вывезу.
Он протянул руку. Мальчик шагнул к краю острова… и исчез. Не упал — растворился в воздухе. Сергей оцепенел. Вдруг лодка дёрнулась. Её потянуло обратно — сильно, неумолимо. Сергей схватился за ветки, лодка вырвалась. «Аннушка» понеслась к своему берегу, к трубе. А в воде, там, где только что был мальчик, всплыли пузыри. Большие, жирные. И запах — не тины. Гари. Горячего металла. И ещё — сладковатый, как палёный сахар. Дома, трясясь, Сергей полез на сайт архива старых газет. И нашёл. Июнь 1978 года. «Трагедия на городском пруду. В результате прорыва раскалённого пара из теплотрассы, проходившей под дном у острова, погиб ребёнок. Семилетний Антон Шумилов катался на лодке с дедом. Волной деда выбросило на берег, лодку с ребёнком отнесло к эпицентру… Тела найдено не было». На пожелтевшей фотографии улыбался мальчишка. Тот самый. Оказывается, «Аннушка» была его лодкой. Она не могла уплыть. Она была привязана к месту гибели. И каждый раз, когда её увозили, она возвращалась — плыла за своим мальчиком, который навсегда остался там, в кипящем мгновении между жизнью и смертью. И плакал.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.