Мария Некрасова – Большая книга ужасов — 67 (страница 14)
«Ветка», – подумал он и тут же сел на кровати. Какая ветка, когда под окнами только низенькая двухметровая вишня, а тут чердак!
Стук повторился. Стучали намеренно. Рукой или палкой, конкретно так стучали, это был не случайный звук. Чердак. Метров шесть от земли. Киря торопливо продирал глаза: темно было и в комнате, и за окном. Стук. Кире показалось, что он видел, как мелькнула за окном палка. Ребятам, что ли, не спится? Не, они бы камешек кинули. Еще стук. На этот раз Киря точно разглядел палку, вскочил, дернул раму на себя – что там еще?!
– Да не пугайся уж так! – Внизу стояла фигура в темном дождевике с капюшоном, натянутым по самые брови. С длиннющей палкой, которой подпирают ветки деревьев. На палку бы еще лезвие косы – и здравствуй, инфаркт!
– Разбудила? Я хотела сказать, что завтра вам к третьему уроку… – Директриса. Ночью пришла в черном плаще и с палкой. Настоящий кошмар школьника. – Ирина Пална заболела, и физики не будет. А я, как назло, не успела телефон зарядить, и городской не работает почему-то… Кирилл, можешь ребятам позвонить сказать, чтобы я по огородам не шастала, как смерть в ночи? – Она поправила капюшон.
Киря только заметил мелкий моросящий дождик. Он уже весь промок и торчал по пояс в окне, мокрый и ошалевший.
– Конечно, Лидь Васильна. Я эсэмэски отправлю.
– Вот и ладно. А то я как представлю, что весь класс обхожу и стучу в окна… Спокойной ночи, Кирилл. Только не забудь, ладно? – Она быстро вышла за калитку, Киря ничего сказать не успел. Несколько секунд он смотрел, как директриса седлает велосипед и уезжает, светя тусклой маленькой фарой.
Она уехала, и Киря наконец закрыл окно. Включил фонарик над столом, набрал эсэмэску «Физики не будет» – и разослал всему классу. На столе валялась все та же отвертка, карандаш и все барахло, какое было. На полу – ничего. Киря смел всю мелочь в ящик стола, закрыл его и улегся спать.
Невидимые предметы падали со стола всю ночь. Иногда Киря просыпался и слышал этот звук. Под него засыпал и слышал его сквозь сон. В семь заверещал будильник, Киря переставил его (к третьему же уроку) и только тогда заметил, что предметы перестали падать.
Глава III. Заблудишься – не приходи
В школу Киря пришел разбитый и не выспавшийся. В темном классе никого еще не было. Киря бросил рюкзак, уселся на подоконник и стал смотреть на улицу. Дома напротив школы жили своей жизнью. Во дворе завхоз белил деревья. Васькин брат в своем дворе возился с садовым шлангом. По улице трусил Кирин Пират (нагулялся), за ним, сгорбившись и странно тряся головой, быстро шла баба Таня.
Кире всегда было неловко смотреть на нее, будто он виноват, что она такая. Странно одета: джинсовая юбка в пол, какая-то бесформенная кофта, похожая на пустой мешок, на голове платок неопределенного цвета. Очень худая и двигается нарочито неуклюже: как будто мальчишка напялил женские шмотки и кривляется, изображая старуху. Вроде у нее где-то есть дом, но она там давно не живет. Ходит по улицам, бормочет под нос. Сердобольные соседи ее подкармливают. Говорят, ее сына нечаянно убили на охоте, с тех пор она такая.
– Здоро́во! – Васек шумно кинул рюкзак на парту и по стульям прошел к Кире. – Ну как твой ноут-динозавр? Труха?
Киря рассказал ему о ноуте и дневнике. Но друга, похоже, история не впечатлила:
– А дальше-то что?
– Об этом мы узнаем сегодня вечером. Придешь ко мне?
– А как же! Машина неведомо сколько лежала в сыром подполе, и ничего ей не было? Ты гонишь! Только за тем и зайду, чтобы посмотреть на это чудо.
Но вечером Васек не пришел. Отзвонился и сказал, что идет с отцом на рыбалку. Киря даже не обиделся: если хочет человек, то пусть идет. Он уселся поудобнее, раскрыл ноутбук и стал ждать, когда включат свет.
И вот кончился последний экзамен, мы вырвались из школы с опухшей головой и ощущением праздничной легкости. Лом промычал: «Все», Толстый молча достал бутерброд, а я сразу побежал домой собираться.
Дома меня уже поджидали рюкзак, сапоги и мать с тарелкой супа:
– Сделал дело – гуляй смело. Только недолго.
– Мы в поход собрались, вообще-то.
– Опять ваша Ирина неугомонная?
– Не, втроем…
– Тогда чтобы до обеда был дома! Заблудишься – лучше не приходи!
Я хихикнул из вежливости и принялся за суп.
Толстый и Лом собирались зайти за мной сами, поэтому я не спешил. Я ел и смотрел в окно на улицу, на низенький дом Толстого напротив. Его бабка мыла крыльцо, отмахиваясь тряпкой от назойливого петуха. Петуху приглянулись горошины на бабкином платье, и он не думал отступать. Получил тряпкой раз, получил другой. Горошины, должно быть, выглядели очень аппетитно, петух расправил крылья и кинулся в атаку… И получил на голову ведро грязной воды. Он затряс головой, туловищем и хвостом, как собака, вылезшая из реки, воинственно шаркнул лапой, но бабка Толстого уже подхватила ведро и ушла в дом, беззвучно ругаясь.
С улицы во двор вошел Толстый, шуганул петуха, взбежал на крыльцо и показал мне кулак. При дневном свете оттуда не видно мое место за столом, я проверял. Но Толстый знал, что я дома, обедаю и пялюсь от скуки на его двор. Поэтому он показал мне кулак, покрутил у виска, сделал «большие уши» сперва ладонями, а потом крышками от бидонов, стоявших на крыльце. При этом он корчил рожи. Красиво и самозабвенно, я так не умею. Я взял из раковины замороженную курицу, нацепил на нее посудную мочалку вместо балетной пачки и стал изображать в окне «танец маленьких лебедей». Толстый беззвучно заржал и удрал в дом.
За спиной покашляла мать:
– Поел? Давай брысь отсюда!
– Я тебя тоже люблю.
Я скинул в раковину курицу и тарелку и пошел одеваться. За окном тянулась наша узенькая улица, конечно, она называется Центральной. В доме напротив за темными стеклами Толстый, как и я, собирался в поход. Через два дома (мне отсюда не видно) собирался Лом. Мы толком не знали, куда идем. Нас тянуло к неведомому и страшному, потому что мы глупые были. Сейчас пишу – и самому страшно, а тогда… Ничего мы тогда не боялись, нам было любопытно, и все. Любопытство кошку сгубило.
В лесу кричали птицы, как будто утро, а не ночь, гулял ветерок, в общем, все говорило о том, что мы еще далеко от той поляны.
– Может, здесь остановимся? – ныл Толстый. – Далась вам эта аномальная поляна! Может, и нет там ничего такого. Физичка показала приманочку, чтобы резвее бежали, а вы купились.
– Вот мы и хотим это выяснить! – буркнул Лом. – Впрочем, тебя никто не держит, можешь идти домой.
Толстый обиженно засопел. Я тоже устал, но помалкивал: спорить с Ломом занятие неблагодарное. Да и место то меня тянуло к себе. Я не знаю, что это было: простое любопытство или правда магия аномальной зоны, но мне до скрежета зубовного хотелось еще раз побывать на той поляне. И мой сон…
– Слышишь, Лом! А тебе ничего тогда не снилось? Ну в том походе, помнишь?
– Да муть какая-то.
– Старуха?
– Да вроде.
– Говорила «Уходи отсюда поскорее!»?
– Ты что, подглядывал?
– Ой! Ребят, может, не пойдем? – Толстый даже остановился. – Мне тоже снилась та старуха…
– Угу. – Лом шумно наступил на сухую ветку. – Я, если хотите, узнавал про ту поляну. Отец говорит: там жил людоед. Настоящий, из страшных сказок. Вот вам и старуха без лица. Сожрал.
– Шуточки у тебя! – ворчал Толстый.
А я поверил. Лом так просто глупости говорить не станет. И отец его тоже не из болтунов.
– В войну такое было, я читал. Когда людям жрать нечего, они как звери друг на друга кидаются.
– Не-а. Это был людоед не от голода, а от любви к искусству. Еще до революции жил. И выходил на промысел по ночам. Мог в дом забраться так, что никто не слышал. Так встаешь утром – а бабки нет. Или ребенка. Только весь двор кровью изгваздан. Сперва на волков думали, да только не было в лесу волков. Как только этот дядька у леса поселился, весь зверь тут же и ушел. И собаки каждую ночь выли, пока не околели все. Они ведь чуют.
– Ты говорил, он на той поляне жил.
– Лес тогда меньше был. А может, он и правда жил в лесу, какая разница. Людоед был, факт. Отцу его прабабка рассказывала, а она видела, как люди пропадали. Как их потом находили обглоданными, только зверя никакого не было. Зато был колдун…
– Он еще и колдун?!
– Может, враки, – пожал плечами Лом. – Время-то какое было: если ты чем-то отличаешься от других, то сразу – колдун! А он все травки собирал, и мясо варил, и все пытался им всех накормить. И если кто ел, тот пропадал бесследно. Съеденных находили – то, что от них осталось. А тех, кто сам у колдуна обедал, не находили вовсе.
– Ты говоришь, он был людоед… Кто ж к нему пойдет!
– Ходили, куда деваться! За лечением, приворотами-отворотами. Колдун в деревне тогда был обычным делом. Только нашей деревне не повезло – наш еще и людоед был.
– И что, прям видели, как он кого-то жрет? И ничего ему не сделали?
– Я тоже не понял этот момент. Отец говорит, что людей находили обглоданных и думали все на того мужика, потому что зверя в лесу не было. Думаю, он был оборотень или вроде того. Сторонились его все. Потом в революцию его убили и дом сожгли. Поэтому то место до сих пор выжженным кажется.
Все замолчали. И лес как-то сразу стих: не пели птицы, не трещали ветки, и ветер не дул. Лом повел вокруг своим фонариком и сказал:
– Пришли.