Мария Метлицкая – Прощальная гастроль (страница 14)
«Нельзя расстраиваться, – повторяла она, как мантру, – это может ему навредить!»
Ходить стало совсем тяжело. Мама договаривалась с Лорой Петровной о родах. Вздыхала, что «все стоит денег». Тане было снова неловко, а Миша успокаивал жену: «Ну и что? Заплатим, какие проблемы?»
От злости у мамы суживались глаза: «Ага, тебе никаких! Тебе – опять никаких!»
Однажды Таня осторожно спросила:
– А папа? Ну, может быть, он? В смысле – поможет?
Мама тут же завелась:
– Окстись! Папаша твой со своей алкоголичкой по больницам мотается. Ему как раз до тебя!
Вот тут и выяснилось, что Лиля серьезно больна. Как оказалось, эта болезнь наследственная – пила еще и ее мама, и муж генерал не мог с этим ничего сделать. Пил Лилин брат – Таня вспомнила висевший на даче портрет красавца: просто Дориан Грей, не иначе. Дориан Грей погиб – где-то на Кавказе, куда поехал с друзьями. Напился и утонул – ужасная смерть. Труп не нашли, и могила Дориана была условной.
– Так и спускали генеральское наследство, – подытожила мама. – Влип твой папаша по самые уши, но мне, знаешь ли, его совсем не жаль! – И мамины глаза вспыхнули ведьминским, злобным огнем.
«Любит его, – подумала Таня. – По-прежнему любит. А Мишу? Миша раздражает ее, это очевидно. Всем раздражает – и видом своим в том числе. Как ест, как пьет, как сидит. Правда, не факт, что сам Миша замечает все это – Мише вся бытовая сторона жизни до фонаря.
С папой мама ругалась. Много ругалась – особенно перед разводом. Но – там были чувства! Мама злилась, обижалась, но презрения и раздражения не было точно!
А теперь? Что получилось? Папа мается с пьющей женой. Мама постоянно на взводе. Хороший человек Миша болтается у нее под ногами и злит ее, злит… И я добавила всем. А все ведь – хорошие, милые люди, честные, интеллигентные. И – несчастные все.
Почему так бездарно устроена жизнь? И почему ничего не повернуть вспять? Ведь казалось бы – как это просто! Маме и папе снова сойтись. Да, наломали дров, бывает! Но в жизни ведь все можно изменить и исправить! Ведь так?
Нет – получалось, что нет. И нечего тут разбираться! Ничего изменить нельзя. Точка, все».
В институте оформили академ – снова мама носилась, хлопотала, билась и с укоризной смотрела на дочь.
А однажды Таня увидела, как мама застыла с прямой спиной на стуле – просто мумия египетская, а не живой человек.
– У тебя что-то болит? – испугалась она.
Мама, очнувшись, подняла на нее глаза.
– Болит? – равнодушно переспросила она. – Ага, болит. Душа, Таня. Устала я очень. Просто сил больше нет. А впереди еще столько…
Таня подошла к ней, и они обнялись. Казалось, что впервые за последние месяцы и даже годы они стали так невозможно близки в эти минуты – две женщины, понявшие и пожалевшие наконец друг друга.
Таня заплакала, а мама, взъерошив ей волосы, улыбнулась:
– Справимся, девочка моя! Обязательно справимся! А куда нам деваться?
Правда, улыбка получилась неловкой и жалкой…
Роды начались рано утром, с субботы на воскресенье. Мама как заполошная бегала по квартире и названивала Лоре Петровне.
– А что я могу поделать? – оправдывалась она. – Да, в выходные! Почему – все? Почему «как всегда»? Ну так получилось! Уж извини! Знаешь ли, этим не я распоряжаюсь!
Лора Петровна все же приехала – Таню к этому времени уже оформили, переодели и повезли на каталке в родилку.
Боли пока еще были терпимы, но схватки учащались и ужесточались. Мама хватала ее за руки и умоляла «не волноваться». Таня заплакала, от страха и одиночества, мамино лицо осталось в памяти навсегда – худенькая фигурка в дверном проеме с двумя поднятыми пальцами, средним и указательным, – виктория, знак победы. Мамины глаза, полные страха и боли. Жалкая улыбка – для поддержания духа. Мама… Боец и борец!
Лора Петровна ощупала Танин живот, нахмурилась и наклонилась:
– А ты как думала? Здесь шутки не шутят!
Таня вздрогнула и испугалась.
Запомнилось навсегда – холодное и красивое лицо гинекологини, белый локон волос, выпадающий из-под зеленого колпачка, крупные сережки с ярким зеленым камнем – наверное, изумрудом – и холодные, холеные руки, очень красивые руки.
И последняя мысль: «Зачем она так? Ведь все же мамина подруга».
А дальше началась такая нестерпимая боль, что больше ни о чем не думалось. Ни о чем.
Наконец, когда Таня от боли почти теряла сознание, Лора Петровна погладила ее по лбу – ничего, девочка! Осталось чуть-чуть! Набралась терпения – и …!
Скоро и вправду схватки закончились и перешли в потуги – это было тоже несладко, но нестерпимая боль отошла.
После требовательного крика акушерки: «Тужься, тужься, ленивица! Ее еще уговаривать надо!» – Таня заплакала:
– Просто сил совсем нет.
Акушерка усмехнулась:
– Сил у нее нет, вы посмотрите!
А потом будто смилостивилась:
– А сил еще надо знаешь сколько? Все только началось, моя милая! Будешь еще роды вспоминать как прогулку! Детки знаешь как дают прикурить? Вот ты, например! Мамку небось не спросила?
И в эту минуту Тане показалось, будто из нее что-то вылетело – стремительно, пулей. Так оно и было, собственно. И через пару минут она услышала легкий и звонкий шлепок и тихий, почти неслышный, мышиный писк.
Акушерка засмеялась и поднесла к ее лицу младенца:
– Ну, кого родила? Отвечай!
Таня увидела красное мокрое тельце, покрытое чем-то склизким, и еще – признак принадлежности к мужскому полу.
– Мальчика, – прошептала она, чувствуя себя абсолютно бессильной, невероятно усталой и опустошенной. И еще – очень счастливой.
А потом были холодный коридор – дуло из окон – и бесконечное ожидание – когда? Когда наконец отвезут в палату? Когда она сможет укрыться одеялом, выпить горячего чаю и рассмотреть своего дитеныша?
В палате, слава богу, было тепло. На кроватях лежали еще две «мамочки» – так теперь их называли.
Одна, рыжая и конопатая Алевтина, тут же начала ухаживать за Таней – укрывать вторым одеялом, взбивать подушку, наливать чай. Она была простой и бесхитростной – сыпала вопросами и бесконечно болтала. Родила два дня назад и сил уже набралась.
Вторая мамочка лежала, отвернувшись к стене. Тане была видна ее упругая и толстая, слегка растрепанная коса.
Казалось, женщина была ко всему безучастна.
– Переживает! – шепнула Тане Алевтина. – Третья девка, ты представляешь? А муж сказал твердо – будешь рожать до пацана! Хочет хлопца до невозможности! Говорит, девки – это вообще ерунда! Нет, как тебе? Ты представляешь? Чистый козел, ты согласна?
Таня кивнула – очень хотелось, чтобы хлопотливая Алевтина отстала. Очень хотелось спать.
Мальчика, ее сына, привезли рано утром.
Веселая медсестра положила его на подушку и радостно сказала:
– Ну, знакомьтесь, мамочка! И приступайте к делу!
Таня привстала на локте. Перед ней лежал ее сын. Крошечный, сморщенный, желто-красный и… совсем некрасивый!
Алевтина, ловко пристроивши своего младенца к груди, рассмеялась:
– Да все они такие! Как китайцы, ага! Да не волнуйся! Еще в такого красавца вырастет!
Женщина с косой, Тамара, вяло повернулась и со вздохом приложила дочку к груди. На ребенка она не смотрела.
Сухие и тонкие губы были плотно сжаты. В разговорах она не участвовала – была ко всему равнодушна.
Алевтина, нахмурившись, бросила:
– А кто-то вообще не может родить! Мечтает, а не получается! Бьется, старается, лечится. А все никак! А некоторые – она замолчала и с осуждением посмотрела на соседку, – а некоторые все про своих козлов думают! Как бы им угодить! И счастья своего не понимают! Дуры потому что. – И она в упор посмотрела на Таню, ожидая от нее поддержки.
Таня растерялась, но осторожно кивнула.
Мальчик, ее сын, и не думал просыпаться – на его крошечном личике то и дело появлялись смешные гримасы – он морщил лобик, сводил еле заметные белесые бровки, кривил ротик, собираясь заплакать.