Мария Метлицкая – Московский вальс (страница 2)
Дане действительно было все равно: ну, побурчит отец и перестанет. Ну, лишит сладкого. Алона все равно принесет. И мама супом накормит, еда к наказанию отношения не имеет. А не накормит – опять же потихоньку принесет сестра. Сэндвич с колбаской, кусок курочки, помидорку…
А конфеты и печенья есть у них к комнате, в тайнике. А тайник в пианино. Это придумала Дана. Алона тогда удивилась – она, мол, ни за что бы не догадалась! А все просто: открываешь широкую нижнюю крышку (там, где педали) – и прячешь что хочешь.
Туда же, по соседству с печеньем и конфетами, отправился и старый папин ремень, которым иногда, если не видела мама, папа шлепал младшую дочь. Ремень был старый и вытертый, мягкий, как тряпка, к тому же без пряжки: пряжка была утеряна, но все равно было обидно, когда папа приступал к экзекуции. Правда, и экзекуция не очень-то удавалась – Дана петляла по квартире, как заяц, а потом пряталась за диваном, попробуй достань!
А вообще-то с папой старались не связываться. Как начнет читать лекции! Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Уснуть можно. Папа был занудой, но человеком хорошим: как все говорили – все для семьи.
И семья их считалась положительной и даже образцовой. Мама – хозяйка и чистюля, папа – на приличной должности и при высокой зарплате. Дача, машина, девочки прекрасно одеты. В отпуск ездят на море, по выходным за город – в гости к бабушке. Мама нарядная, красивая, в узких брючках и светлой кофточке, в руках корзинка с провизией, прикрытая накрахмаленной салфеткой. А из-под салфетки вырывается запах – замечательный запах теплого пирога со сливой из бабулиного сада.
Машина у папы блестит, переливается – нежно-голубая, ни пылиночки, ни царапинки: папа следит за машиной, полирует ее бархатной тряпочкой. И девочки чистенькие, глаз радуется, даже старенькие соседушки на лавочке перешептываются: сестры-то – в одинаковых платьицах, с большими бантами в косах, в лаковых туфельках! Куколки, а не девочки! Пани Ковачова вежливая, милая, всегда поздоровается, спросит про здоровье. А пан Ковачов – молчаливый, можно сказать, нелюбезный. Оно и понятно – начальник!
Бабуля жила в Смоленицах, недалеко от старинного Смоленицкого замка. Вокруг Карпаты, и воздух такой, что, выйдя из машины, мама замирает и закрывает глаза. Наслаждается.
К бабуле ездят с ночевкой, хоть папа и бурчит, что спать надо в своей постели. Мама делает «страшные» глаза и цыкает на папу. И тот, как ни странно, смиряется: бабуля для мамы святое.
Пани Ковачова, для своих Эва, считала себя женщиной счастливой. Да и кто может возразить? Трехкомнатная квартира в хорошем районе Ружинове, машина, бабушкин дом в Смоленицах, который для них просто дача. Муж человек строгий, но порядочный: не гуляка и не пьяница, хороший отец. Ну а две девочки, Алона и Дана, ее главное счастье. Младшенькая, Данка, конечно, непростой ребенок – непослушный и слишком активный, но разве от этого она перестает быть любимой? К тому же Бог наградил старшенькой: вот, кто точно был ангелом! И глупо просить у Господа двух ангелов – ей, Эве Ковачовой, и так досталось с лихвой.
У мужа был сложный характер. А у кого он легкий? Эва таких не встречала. Зато человек он ответственный, а для мужчины это самое важное. Да и ко всем можно приноровиться, к самым сложным и непредсказуемым людям, считала она. Но при одном условии: если есть
А у нее, Эвы Ковачовой, это
«Значит, все решено, – думала Алона. – Все решено за меня. Меня не спросили, преподнесли как факт: ты едешь в Москву».
А разве она не взрослый человек? Разве она не может, не должна принять участие в обсуждении? Это же важно! И это касается именно ее, а не кого-то другого. Выходит, что ее мнение не имеет никакого значения? Получается, так…
Все эти знакомые фразы – «папа знает лучше», «мы прожили жизнь», «своим детям мы желаем только добра», «потом ты скажешь спасибо» – она слышала часто. Но все предыдущие родительские решения были не очень-то важными, они не меняли Алонину жизнь, не поворачивали ее на сто восемьдесят градусов, поэтому она легко принимала то, что требовали родители, и в споры старалась не вступать.
Например – перевестись в другую, лучшую школу, пусть и добираться до нее на сорок минут дольше. Или поехать летом в спортивный лагерь, хотя она рассчитывала на море с родителями… Или купить на зиму не легкую модную куртку, а теплую длинную дубленку, которой, по утверждению мамы, сноса не будет. А в дубленке она выглядит как взрослая женщина, и длинная, до середины голени, дубленка только удлиняла и без того высокую девочку.
Но глупо было спорить и обижаться: дубленка стоила кучу денег и была в три раза дороже короткой модной куртки.
На день рождения ей подарили портфель. Черный, из натуральной кожи, на золотых замках. С такими ходили солидные министерские дяди – зачем ей, выпускнице, дорогой и пафосный, бросающийся в глаза, портфель? Одноклассницы носили яркие легкие сумки, рюкзачки или пакеты с учебниками. Портфель оттягивал руку, и Алона шла в школу как на эшафот. Больше всего ей хотелось провалиться сквозь землю.
Алона видела, какими насмешливыми взглядами ее провожают одноклассники, и в этот момент ей хотелось зашвырнуть дорогой и блестящий черный портфель подальше, да хоть за забор. Или за облака: чтобы он летел, крутился в воздухе, а потом свалился в кучу вонючего тухлого мусора. Может, сделать вид, что она его потеряла? Или что украли? А что, это мысль! Но как неудобно перед родителями, которые потратили кучу денег…
Но с того дня появилась мечта: чтобы портфель действительно украли, банально сперли.
И Алона небрежно швыряла портфель на подоконник, на скамейки, но портфель никому не был нужен – никто на него не зарился.
– На черта ты носишь такую тяжесть? – как-то спросила ее одноклассница.
– Папа подарил, – тихо ответила Алона.
Одноклассница пожала плечом:
– Ну и что? Тебе же неудобно, а не ему! Скажи, что тяжело таскать, и вообще, он какой-то… – одноклассница на минуту задумалась. – Неуместный. Даже мальчишки с такими не ходят! Оставь его, возьми легкую сумку. Сейчас модно холщовые, как у меня!
И она похлопала свою легкую серую полотняную сумку.
– Папа обидится, – вздохнула Алона. – Он же хотел как лучше.
Одноклассница смотрела на нее с сожалением.
– Ну-ну, – сказала она. – Ты и дальше будешь слушаться папу?
Алона пожала плечами.
– Ну ты и дура! – засмеялась одноклассница и пошла прочь.
С того дня Алона стала ей неинтересна.
Впрочем, и всем остальным она тоже была неинтересна. Молчаливая скромница, отличница – что там у нее в голове? На вечеринки не ходит, танцами не увлекается, на переменах застывает с книгой. На заднем дворе не курит, и парни ее не интересуют, да и одевается странно, не как современные девчонки. В школу ее подвозит папаша – видно, тот еще чувак: в строгом черном костюме и всегда при галстуке, наверняка какой-то чиновник.
Дома у нее никто не был. День рождения у Ковачовой летом, так что никому побывать у нее не довелось.
Вот младшая сестра у нее вроде нормальная, симпатичная, бегает на переменках, ржет во весь рот. А старшая ее, беднягу, отлавливает, хватает за руку и начинает отчитывать. Шепчет что-то, а сама красная, как сваренный рак. Стыдно ей за сестру. А чего стыдного? Вся малышня на переменах носится как ужаленная, все орут, тоже мне событие!
Да, странная эта Ковачова. Вроде и симпатичная, синеглазая, волосы красивые, черные, с отливом. Носик милый, вздернутый, с конопушками. Ротик бантиком, брови как нарисованные, но все равно желающих на нее нет. Потому что странная. Непонятная. Пресная. А зачем непонятные, когда есть куча понятных?
«Чего я боюсь? – спрашивала себя Алона. – По русскому я в классе лучшая».
Да нет, все понятно: кто б не боялся? Чужая страна, чужой язык. Как ее примет Москва? Говорят, люди там нетерпеливые, хамоватые и вечно куда-то спешат. Это нормально – большой город, большие расстояния, всем надо успеть. Да и с продуктами там непросто, Алона слышала, что за всем жуткие очереди. Правда, в институте есть столовая, и, говорят, хорошая. Но Алона не привыкла есть в общепите. Еще говорят, что иностранные студенты могут посещать магазин при посольстве и покупать знакомые продукты. Кажется, пару раз в месяц, но это не точно.
А готовить эти самые знакомые продукты? Алона не умеет готовить, совсем не умеет, потому что всегда готовила мама.
Но не это волнует ее, не еда. Говорят, что иностранца селят к советским студентам – ну да, дружба народов. К тому же иностранный студент быстрее учится русскому языку, а он сложный, хоть и есть в словацком и чешском знакомые слова. Да, еще ведь курсы и дополнительные занятия по русскому…
А еще говорят, что у них очень дружное землячество: ребята помогают девочкам, не оставляют новичков, и вообще все не так страшно.
Зачем она так удачно написала ту самую конкурсную работу по химии, после которой ее признали самой сильной ученицей города? Наверное, это и сыграло роль в предложении об учебе в Москве… Ни одной ошибки, нестандартное решение сложных задач. Вот ошиблась бы пару раз, напортачила, и ничего бы этого не было… Но разве она знала о последствиях? И разве могла написать по-другому?