Мария Мельникова – Крестный ход над Невой (страница 6)

Как думаешь, Стёпушка, помогала ли красота или цвет волос отцу Стефану жить? И продолжать светиться, зная, что его свет даёт надежду на спасение, но привлекает к нему самому смерть неминуемую?..

Пойдём-ка, радость моя. – Петруша оставил кисти и краски, схватил Степана за руку и как маленького потянул за собой. – Литейный мост. Литейный проспект… Гляди туда! Там, в подвале Большого дома, батюшку Стефана избивали и пытали много дней только за то, что он любил Бога и детушек своих любил, и горевал, что из-за него травили и его сына, и дочек, жизни им не давали. За то, что храмы разрушенные жалел. Били его, сердешного, били замечательного протоиерея, били умнейшего, образованного человека. Били и мучили до того, что батюшка и подпись свою под допросом поставить уже не мог. А его, с другими обречёнными, в машину затолкали, и вот этой самой дороженькой, мимо нас с тобой, по Литейному, на смерть повезли в «Кресты». Вон за Невой, на той стороне, виднеются…

Вот так и донёс он свой крест до самого конца: смиренно и мужественно… Расстреливали его в тот день семьдесят пятым… По ступенечкам спускался батюшка в подвал, а смерть уже весь воздух оттуда забрала, последний глоточек ему сделать не дала! Всё смертью и кровью пропахло, осклизло. И небушко-то для отца Стефана не просто, а с громким хлопком открылось, таким, что на мгновение уши заложило… – Петруша горестно всхлипнул, вытер рукавом лицо, а потом добавил: – Расстреляли отца Стефана Черняева 12 ноября 1937 года.

– Это ж мой день рождения! – придушенно вскрикнул Стёпа.

– Вот какой на небе у тебя защитник, радость моя! С ним ничего не страшно! Молись, проси помощи, и сам увидишь, как жизнь твоя изменится…

Когда они вернулись к мольберту, портрет отца Стефана сиял золотом. Стёпа потрясённо смотрел на Петрушу, но тот лишь робко пожал плечами:

– Вот видишь, радость моя, поглотила тьма, но не проглотила. Подавилась. И проиграла! – с гордостью проговорил старик. Открепив образ от рамки, он протянул его мальчику: – На, возьми ещё один подарочек. Я же говорил, что теперь своими рисунками тебя задаривать стану! А шапку свою к тебе больше никогда не пущу. Погляди-ка на негодницу, всё теперь на твою светлую головушку нацеливается! – Петруша приобнял Степана, поцеловал в макушку и сказал: – Ну вот и пора нам сегодня распрощаться, раскланяться.

– А можно ещё с вами постоять? Я могу и позже домой прийти, всё равно никто не заметит… – с надеждой спросил Степан, ему не хотелось уходить от этого странного, но такого прекрасного человека, рядом с которым было тепло… Чтобы опять, в полном одиночестве, брести по вечерним, тёмным дворам в дом, где его никто не ждал.

– Напрасно ты так, радость моя, – покачал головой старик. – Беги скорее! Уж так по тебе мама истосковалась, голубка моя замученная! Словами не передать! А завтра, как только уроки в школе отсидишь, честно да прилежно – прибегай ко мне. А пока науку грызть будешь, всё меня вспоминай: вот сидит там, на Неве, один дурак старый, который так за всю жизнь ничему путному не научился, а теперь локти кусает, да поздно! Слушай в оба уха, гляди в оба глаза, чтобы своего небесного покровителя не позорить. Батюшка Стефан всегда учился старательно и отлично! А я тебя дождусь, и новый подарок нарисую, и тюрей накормлю!

Погляди-ка! – перебил себя Петруша. – Вот что бывает, когда шапка умнее головы! Я-то уже только про тюрю и думаю, а она вот что тебе на прощанье передать решила: помни, любовь наследует только тот, кто сам любит. Иначе никак не возможно. Душа, полная обид и ненависти, отпугивает даже тех, кто ей сострадает… Ну, радость моя, скоро свидимся! Теперь ты не один…

…Стёпа бежал домой поблёкшими дворами, вокруг сияли разноцветным светом чужие окна, совсем рядом находились люди, но у каждого из них была своя жизнь. Одиночество больно укололо сердце. Но в этот момент свет упал на портрет отца Стефана и он тонко и тепло засиял посреди красно-чёрных сполохов фона.

Стёпа расплакался, прижал рисунок к груди и прошептал: «Да! Теперь я точно не один…»

Глава третья. Литейный мост

Обещанная тюря

Учебный день тянулся целую вечность, казалось, урокам не будет конца. Стёпа отвык столько времени просиживать в школе, он давно бы ушёл и бежал сейчас к Неве так, что ветер свистел бы в ушах… Но Петруша не пускал. Его образ, словно сторож, стоял перед глазами и не выпускал из школы.

Стараясь выполнить поручение Петруши, Стёпа даже начал прислушиваться к тому, что говорили учителя. Самыми интересными оказались уроки литературы и истории. На остальных внимание его всё время рассеивалось и оседало на разные другие вещи и воспоминания.

Учителя по-прежнему не обращали на него внимания, ни один из них даже не поинтересовался, почему Степан несколько дней прогуливал уроки. Не заметили бы его отсутствия и сейчас, если бы он тихо собрал рюкзак и на первой подвернувшейся перемене выскользнул из школы.

– Нарожают сначала кучу детей, а потом не следят за ними. Что за люди?! Вообще не понимаю! – презрительно бросила хорошо поставленным голосом учительница музыки в Стёпину спину, когда он понуро брёл в столовую, вместо того чтобы нестись к Петруше.

Одноклассники были явно разочарованы тем, что Стёпа снова появился в школе. Подростки пугливо сторонились его, перешёптывались и неотрывно следили за ним, будто ждали, что в любую минуту он может вскочить на ноги, перевернуться через голову и, превратившись в волка, всех съесть.

Это их внимание сильно напрягало и раздражало Степана. Так и хотелось уже вскочить на парту и закричать на весь класс что-нибудь обидное. Он даже начал уже воображать, как это произойдёт, но вдруг ощутил такое тепло на груди, будто к ней приложили грелку или тёплый шарф. Мальчик вспомнил, как прижимал к себе шерстяную колючую шапку Петруши, «Голубушку», и на душе его стало спокойнее.

Прозвенел звонок… Последний…

К набережной Стёпа мчался быстрее ветра, не останавливаясь, не теряя ни одной минуты на отдых. Так торопился, что даже не стал застёгивать куртку. «Сдержал своё слово Петруша? Ждёт? Не может быть, чтобы не ждал!.. – думал мальчик. – Петруша точно не обманет!»

Мольберт стоял на месте. Вокруг него, как группа дошколят возле воспитателя, выстроились на набережной рамы с разноцветными, яркими рисунками.

– О! Ты пришёл, радость моя! – окликнул Степана Петруша, выглянув из-за мольберта. – Как раз вовремя! Как раз вовремя! Ещё и кипяточек не успел совсем простыть, и хлебушек – в самый раз будет…

– Как я рад, что вы здесь! – искренне сказал Стёпа, вглядываясь в ласковое, доброе лицо старика. – Я уж боялся, что вы не придёте…

– Да как же это возможно? Я же тебя покормить обещал! А это дело святое… Обязательности требует. Нешто ребёнок должен голодать, оттого что одному дураку лень на прогулку выйти, воздуха глотнуть?!

Старичок сидел на ящике и сосредоточенно готовил обещанную похлёбку. На коленях у него стояла подозрительного вида кастрюля, из которой, как джинн, валил густой пар. Петруша мелко, как птицам, крошил туда корку скрипучего, давно лежалого хлеба.

– Сейчас-сейчас… Минуточка – и всё будет готово… – приговаривал он. – А лучку добавлю, так и вообще – высший сорт получится.

– Это как раз тюря? – решил уточнить Стёпа для завязки разговора. – Стойте! Там же п-плесень! – запнулся он, увидев, как в кастрюльку упал позеленевший с бочка кусок хлеба.

– Ничего, так ещё полезнее будет, – беззаботно пожал плечами Петруша. – Пенициллин! Слыхал о таком? Его из плесени добывают. Это вещь полезная, а значит, и нам не навредит… Только желудок крепче станет. Ах да! Я же про лучок-острячок чуть не забыл!..

Петруша полез в карман и долго, будто в лабиринте, искал там луковицу. Наконец нашёл, не торопясь, очистил кожицу и сунул мусор обратно в пальто.

«Мама говорила, что плесень – это убийца, – с тоской вспомнил Стёпа, но потом ободрился, на ум пришла любимая поговорка: – Что нас не убьёт, то сделает сильнее…»

– Да ты не бойся, радость моя, – улыбнулся Петруша, шинкуя на ладони луковицу. – Помолившись, можно и яду выпить, и ничего не будет. А это – тюря. Суп бедняков. Ещё недавно весь народ только так и обедал. Это теперь все привыкли разносолы изысканные вкушать, а раньше покрошил хлебца в воду, посолил – и сыт. А если ещё маслицем полить удалось – так вообще не еда, а праздник! Бери ящик, а я тюрю нашу понесу – и будем мы с тобой ложками стучать и лясы точить и на прекрасный вид любоваться. Вот какой у нас с тобой ресторан сейчас будет!

Старичок энергично сбежал по ступенькам к самой воде, Стёпа едва поспевал за ним. Поставив кастрюлю на ящик, Петруша снял шапку сначала с мальчика, потом с себя, широко перекрестился на купола Петропавловской крепости, в пояс поклонился и проговорил:

– Едят убозии и насытятся, и восхвалят Господа взыскающие Его, жива будут сердца их во век. Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу. Аминь! Вот и хорошо! – добавил он после короткой паузы. – Теперь приземляемся!

И Петруша сел на краешек ящика, так чтобы места хватило и Степану, и поставил кастрюльку себе на колени.

– В тесноте, да не в обиде! – звонко рассмеялся, будто рассыпал копеечки, старик. – Я тебя не обижу, а ты меня. Вот такая дружба у нас крепкая с тобой завяжется. Нынче и на всю жизнь! Ложка тебе, ложка мне – и тюря поровну!