Мария Маду – Пролетая над гнездом жирафа (страница 2)

В конце конференции профессор еще раз взял слово и распорядился отменить полностью медикаментозное лечение для “всех буйных” на неделю вперед.

Он так и сказал – “всех буйных”, хотя это совершенно непрофессиональный термин. Сказать по правде, он довольно точно описывает больных, которые могут быть опасны для окружающих. Но от психиатра высокого уровня никто не ожидал таких простых определений. Ведь причин агрессивного поведения может быть бесконечное множество: частные случаи шизофрении, сумеречные расстройства, возбудимая психопатия… да мало ли что еще!

Бобс поднялся и надавил на главврача авторитетом, потребовал разъяснений. Доктор Маб наморщил лоб и выдавил из себя формулировку из учебника по психиатрии за первый курс: “пациенты с антисоциальным расстройством личности… и истерические расстройства давайте тоже”. А потом он попросил, чтобы к нему привели одного из больных. Именно робко попросил, а не распорядился. И удалился к себе.

Для медперсонала формулировка “буйные” стала словечком дня. Если на кухне случайно сталкивались два медбрата, один непременно отпускал шуточку:

– Оу, мистер Эн, да вы буйный! Я отменяю вам все дозы кофе на сегодня!

Бобс, конечно, злился и пресекал разговорчики по поводу новенького. Но от этого подколы, несущиеся со всех сторон, становились еще более едкими…

Хотя все это ерунда, ерунда, ерунда. Давайте к главному!

Кто же был этот единственный пациент, которого нужно было привести к профессору? Этим пациентом не был один из “буйных”. Им был я.

Как же мне все завидовали!

Боже мой!

Да я сам себе завидовал!

Сейчас, оглядываясь назад, я могу назвать тот день самым счастливым в моей жизни! Я едва успел излить свои восторги в коротком видео и выложить его в блог, как медсестра Пенни дрожащим голосом позвала меня следовать за ней. Это случилось после обеда, а точнее, в 14:00.

Итак, я, как школьник у директора, сидел в кабинете главврача и чувствовал, будто совершил какую-то несусветнейшую оплошность. Такую вину я ощущал перед матерью, которая приезжала ко мне раз в неделю и рассказывала о последних новостях в городке. Другую вину, чуть меньшую, я ощущал перед теми пациентами, к которым вообще никто не приезжал. Не знаю даже, что хуже: ощущать, как ты разбиваешь сердце своим родным, или находиться в полной изоляции.

Вот мой Бог – он оставался один на рождество, в день рождения… всегда. Ни писем, ни посетителей. Кратенько расскажу о своем соседе с манией величия. Я зову его – “мой Бог”. Пенни его называла по фамилии пару раз при мне, типа, “мистер Рочестер”… или что-то еще такое литературное… я не помню. Потому что он ни с кем не разговаривал вообще. Нас поселили в одну палату не так давно, по распоряжению предыдущего главврача (того самого, который покончил с собой). Он считал, что у нас схожие диагнозы. Мы, конечно, так не считали. Потому что мой Бог – шизофреник. А я – нет.

Но вернемся к моим переживаниям. Я был потрясен и взволнован тогда. Эмоциональный скачок от восторга до стыда лишил меня сил. Даже теперь, после всех последующих безумных событий, я могу восстановить в памяти каждое слово, каждое свое ощущение. Я помню, как сильно озяб в его кабинете. Окно было настежь открыто, туманный октябрь стучал дождем по подоконнику. Как-то очень громко стучал…

Я ведь обычно не мерзну, не болею, не прихотлив в еде. У меня высокий болевой порог. Помню, как в школе, перед выпускным экзаменом, порезал себе ногу осколком. Мама разбила случайно кружку, потому что волновалась больше, чем я. Так вот, я наступил на осколок, потом сходил на экзамен, сдал его на отлично, хотя в ботинке кровь хлюпала. Мокрый красный след заметил директор, перепугался, отправил в больницу – доставать кусок фарфора, зашивать…

А вот в кабинете доктора Маб, представляете, замерз! Даже подрагивал слегка. Как детстве, перед занятиями со строгим репетитором по химии, мистером Картером. Все предметы в школе я сдавал весьма прилично, но химия была полным провалом. Как будто при виде таблицы Менделеева у меня выключался мозг. Однако, мама считала, что я должен по всем предметам быть на высоте. Даже по музыке или географии (ужас ужасный перепутать столицу Венгрии, не дай бог). И вот в нашем доме появился репетитор по химии, который и сам, кажется, не понимал, зачем он мне нужен. Кстати, сейчас я прилично разбираюсь в фармацевтике. Как ни странно, химия пригодилась. Ха-ха. Но тогда, в детстве – я всегда мерз перед ненавистными уроками мистера Картера.

Да и неважно все это, давайте вернемся к доктору Маб, который сидел за своим новым рабочим столом и с упоением изучал мой анамнез. Я оставил телефон в палате и теперь жалел, что не могу украдкой сфотографировать профессора. За последние два года он не появлялся ни на конференциях, ни в социальных сетях. Никаких публикаций я тоже не нашел. Абсолютная глухая тишина. Хотя до этого он был невероятно плодовит на исследования и доклады, влезал практически во все области психиатрии, даже самые спорные, от тяжелых психотропных препаратов до психосоматики и медитаций. На одном психиатрическом форуме я прочитал предположение, что профессор уехал в Африку и углубился в работу, претендующую на Нобелевскую премию. Какая-то восторженная доцентка лелеяла надежду, что профессор вернется в Оксфорд из ЮАР, чтобы провести дополнительные изыскания по ее профилю. Я почему-то на эту доцентку разозлился. “Дизлайкнуть” ее высказывание на форуме было нельзя, поэтому я нажал кнопочку “пожаловаться на спам”. Зачем я так сделал? Не знаю. Но у меня возникло стойкое чувство, что доктор Маб должен принадлежать только мне.

Он и правда был очень загорелым, как после поездки в Африку. 42-летний привлекательный шатен. Сухощавый, но не тощий, с четко вылепленными чертами лица. Волосы и ухоженная борода были слегка тронуты сединой. Мне он показался немного похожим на моего отца, когда тот был моложе. Даже как-то влюбился в него… поймите меня правильно… влюбился, как подросток в своего кумира.

– Сколько вам лет, Освальд? – спросил меня доктор Маб.

– Мне скоро двадцать пять, через месяц, – сказал я и сжался в комочек от стыда и осознания собственной ничтожности перед ним.

– Вы выглядите на девятнадцать, – по-отечески мягко сказал доктор, как будто это был смертельный диагноз.

И я, кажется, сжался еще больше, если это было возможно.

– Вам холодно? Я закрою окно, – доктор встал и повернул ручку окна, от этого в кабинете стало тише, но не теплее. – Я так взволнован, что мне жарко, – доверительно понизив голос, признался доктор.

Но причины своего волнения не назвал. А я не спросил – постеснялся. Я сидел и смотрел на него, слегка подрагивая всем телом, пока он внимательно читал мое толстое личное дело. Каждый новый главврач полагал, что мое безумие незначительное, легко поправимое, так сказать. И считал своим долгом победоносно вытащить меня в реальность. Они бодро брались за мое излечение, применяя множество различных методик. Мое детство, подростковый возраст, даже перинатальный период и родовая система до четвертого колена были подробно описаны в медкарте.

Не тут-то было! Уж если мой отец неизгнал из меня эту “придурь”, мать не вымолила, то куда уж чужим людям, гораздо менее заинтересованным в моем светлом будущем!

Профессор изучал мою медицинскую карту, словно увлекательный роман. Местами он одобрительно покряхтывал, иногда весело хмыкал, а порой качал головой с нахмуренными бровями – в общем, был всецело погружен в чтение. А потом с удовлетворенным видом закрыл папку и начал задавать мне вопросы. От их обилия я абсолютно забыл про свое озябшее тело. Профессору было интересно абсолютно все: что я люблю есть, как мне нравится больничная еда, что моя матушка приносит мне каждую неделю, сколько раз я болел простудой за последний год, кем хотел быть в детстве, сколько у меня подписчиков в соцсетях и другие мелкие подробности моей простой и незамысловатой жизни. Даже спросил мой любимый цвет и какую киноактрису считаю самой привлекательной… Какие книжки любил в детстве…

Я был совершенно сбит с толку. Раньше, когда со мной говорили врачи, я понимал, какова цель их вопросов, поэтому отвечал четко, по существу. Все разговоры были короткими и простыми. Я угадывал их методы, а если не угадывал, то после сеансов штудировал учебники и форумы по психиатрии. Мне нравилось осознавать, что в теории я подкован едва ли не лучше своих терапевтов. Еще бы – я ведь один из самых популярных блогеров в современной психиатрии!

Но доктор Маб меня спрашивал о вещах, которые лежат совсем в другой плоскости. Такие вопросы задавала бы любящая мать о своем малыше, которого не видела целую неделю. Я был настолько дезориентирован, что расслабился и погрузился в легкий транс, в котором существовал лишь доктор Маб и его вопросы о моей жизни…

И вдруг в кабинет, громко распахнув дверь, без стука вошла Дейзи.

Последний раз я видел ее полгода назад. Она изредка приезжала поболтать со мной и пофоткаться для своих соцсетей. Здание нашей психушки было переделано из старого особняка некоего графа. Стены были сложены из светлого известкового кирпича, цоколь отделан белым мрамором, стены оштукатурены белой штукатуркой, дубовые двери и панели покрыты белой эмалью… В общем, преимущественно наша больница была белой, и у всех пациентов одежда цвета слоновой кости. Персонал был одет в такие же оттенки, чтобы не было обидного разделения на больных и здоровых. Очень толерантное решение, в общем. Отличное место для селфи – красиво, стильно, стерильно.