Мария Линдэ – Сияние твоего сердца (страница 47)
Мне хватило десяти секунд, чтобы одной рукой снять замок, защелкнуть его и закинуть на руль – совсем не так, как учил отец, но кого это волнует? Я уже поставила ногу на педаль и готовилась оттолкнуться, но именно в этот самый момент Виктория появилась рядом:
– Сладенького захотелось? Почему бы тебе не поцеловать мою задницу?
Виктория была на голову выше меня, плотная, крепкая, ее усыпанное веснушками простоватое лицо походило на мальчишеское. Ее подруги окружили нас и наблюдали, сложив руки на груди, в их лицах читалось холодное, безжалостное любопытство. Вафля жгла мне ладонь сквозь картонку, от сладкого аромата ванили кружилась голова, яркое весеннее солнце светило в лицо. На редкость погожий день.
– Видишь ли, я люблю свежее и горячее, – ответила я, поудобнее перехватывая руль. – Но так и быть – если ты сейчас же снимешь штаны, я поджарю твою задницу вон в той вафельнице, так чтобы на ней остались красивые квадратики. А потом полью ее сиропом и предложу твоим подружкам по кусочку. Хотя тут полгорода можно накормить.
Едва я произнесла последнее слово, Виктория толкнула меня. Я выронила вафлю, велосипед с грохотом упал. Подруга Виктории, рослая худая Нинке, толкнула меня в спину, и я приземлилась у ног двух девочек, стоявших напротив. Виктория поставила ногу в кислотного цвета кроссовке мне на лопатки.
– В следующий раз утоплю, – сказала она, наклонившись почти к самому моему уху. – И все будут думать, что ты просто упала в канал, никто ничего не видел, никто не виноват. Поняла?
Наверное, будь мы в каком-нибудь безлюдном месте на окраине городка, я бы ударила Викторию. Может быть, даже убила бы и ее подружкам бы тоже досталось. Но у киоска толпились люди, и я знала: как бы ни повернулась ситуация, меня выставят виноватой. Когда в нашу сторону направилась пожилая пара с двумя детьми-дошкольниками – наверное, внуками, – Виктория со своей компанией оставила меня и ушла. Я слышала, как они уезжают. Я поднялась, вынула из рюкзака пачку салфеток и кое-как оттерла руки и куртку, перепачканные пылью и сиропом. Потом подобрала велосипед и тоже уехала, мельком глянув на вафлю, которая превратилась в липкое месиво. Мне не было обидно или грустно, но я почувствовала, что меня наполнила какая-то неведомая мне прежде сила. Она была похожа на электрический ток, который напитывал каждую мою клетку, заставляя сердце биться ровно и сильно, а органы чувств – улавливать сигналы в сотни раз быстрее, чем обычно. Зелень вокруг сделалась нестерпимо яркой, ветер, с силой бьющий в лицо, был не просто воздухом, а состоял из десятков разных запахов – болотной ряски, нависшей на камнях вдоль канала, разогретой резины велосипедных шин и масла, смазывающего шарниры, свежескошенной травы, ванили и сдобы… Наверное, примерно так ощущают мир звери, выходящие на охоту.
Я сделала несколько кругов по центру городка, наслаждаясь этим новым открытием, а потом свернула на улицу, на которой жила Виктория. У меня не было плана, не было даже хоть сколько-нибудь осознанного намерения. Просто тьма вела меня вперед, и я следовала за ней.
Минусы человеческой жизни
С Ливнем мы встречаемся в том же кафе, где сидели в тот вечер, когда я ненадолго стала человеком без
Я пью кофе и думаю, что через неделю-две уже все забудется, все станет как раньше. Большому городу плевать на трагедии, тут мы с ним похожи.
Но Ливень после моего рассказа о сегодняшнем дне думает совсем о другом:
– Может, есть какой-то другой способ сделать тебя человеком? Ну какой-то менее фатальный, чтобы никто не умирал. Раз это в принципе возможно, значит, надо поискать, и вдруг…
– Даже если есть, то что?
Этот вопрос я задаю машинально, по инерции. Ответ меня не интересует.
Ливень медлит с ответом, опускает глаза, теребит пальцами салфетку. Потом поднимает голову, смотрит прямо на меня и говорит:
– Ты смогла бы стать по-настоящему живой, Сэйнн. И… мы могли бы быть вместе.
Хорошо быть дискордом – ты никогда не боишься никого обидеть. Он вручил мне свою хрупкую надежду – я грохнула ее об пол, даже не глядя.
– Ты смеешься? Променять все мои возможности на… это? – Я указываю на девушкуофициантку, убирающую чашки с соседнего стола. – На работу с утра до ночи? На съемную конуру с мебелью в кредит? На то, чтобы каждый день пахать и пресмыкаться, а по воскресеньям гулять в парке, держась за руки? Скучища…
– Ну, гулять в парке, держась за руки, на самом деле не так уж и плохо, – тихо отвечает Ливень, снова опуская голову.
Я смотрю на него с усмешкой. Мне его не жаль.
– Угу. Может, мы еще купим парные пижамы и будем кормить друг друга мороженым с ложки? Смотреть «Нетфликс» в обнимку, придумаем друг другу милые прозвища? Ливень, это просто грустно и убого – быть человеком. Все эти истории с чашкой шоколада и теплым пледом, все эти ваши «простые радости», высокая философия счастья – это просто жалкие попытки выжить в серости. Доказать себе и окружающим, что в твоей жизни есть что-то хорошее, что ты просветленный буддийский монах, а не посредственность, которая никогда не сделает ничего значительного, будет так и крутиться изо дня в день, как хомячок в колесе, просто чтобы обеспечить себя самым необходимым. И – о чудо! – случилась любовь, кто-то хочет меня не только трахать, но и ходить со мной в супермаркет за продуктами по акции, икеевскую мебель собирать. Какая милая картинка! Смотрите все: у меня есть бойфренд, цветной пледик, сшитый детьми в Бангладеш, и ведро растворимого какао. Моя жизнь состоялась!
Я говорю все громче, Ливень не перебивает, только сжимает кулаки, и у него снова взгляд приговоренного к смерти – и на этот раз казнь состоялась. Дискорды вымещают свой гнев на окружающих, лампириды – на себе. Он любит меня и не может ранить, поэтому страдает сам. А мне плевать.
– Радоваться простым вещам не значит быть посредственностью, – отвечает он спокойно и уверенно, но голос его все равно дрожит. – Это значит быть благодарным за то, что есть. А не стремиться везде быть первым и не купаться в деньгах – это не значит быть слабым или недалеким, это значит по-другому расставлять приоритеты.
– Как хорошо сказано! Это ты у своего психолога научился?
– Сэйнн, перестань…
– О нет, мне правда интересно. Тебе, наверное, там, на терапии, говорили, какая ты хрупкая, уникальная снежинка, которую кто-то неосторожно раздавил сапогом. Но надо быть собой, следовать своим чувствам – и плевать, что при этом ты не можешь заработать даже на приличное жилье. Но в этом, конечно, виновата твоя детская травма, а не финансовая безграмотность…
Ливень бледнеет – это сильный и довольно точный удар, потом говорит сквозь зубы:
– Зато ты очень грамотная – тебе платят просто за то, чтобы ты никого не убила.
Я вкладываю в свой голос как можно больше презрения:
– Ты понятия не имеешь, какую цену я плачу за то, что у меня есть. Тебе не нравится то, как я живу, но тебе просто нечего мне предложить, кроме «любви». – Я показываю пальцами кавычки. – Ты жалкий, Ливень. У тебя всего один раз в жизни случилось несчастье, из-за этого страховая оплачивала тебе годы психотерапии и все кудахтали над тобой, как курицы над яйцом. Ты не способен меня выдержать. Я никогда не согласилась бы стать человеком ради такого, как ты. Я лучше пойду по стопам моего настоящего отца. Хотя он и был чудовищем, но, по крайней мере, не глотал таблетки, как последний дебил…
Как я и думала, последняя фраза становится той самой соломинкой, переломившей хребет верблюду.
– Хватит! – вскрикивает Ливень, так что на нас оборачиваются официантка и другие посетители. Потом говорит совсем тихо: – Уходи.
Его бьет мелкая дрожь, которую он очень старается скрыть, глаза намокли и стали совсем детскими, а закушенные губы только добавляют сходства с расстроенным ребенком. От всего этого он кажется мне еще более жалким.
Я встаю, подхватываю куртку и рюкзак. Бросаю через плечо:
– Спасибо за кофе.
Дверь захлопывается у меня за спиной, оставляя меня в дождливой темноте, а его – в кругу слабого света, который лишь мнимо защищает от монстров. Впрочем, когда я ухожу, все монстры следуют за мной.
Виктория сидела в плетеном кресле на террасе, когда я подъехала к ее дому и остановилась напротив. Из ее свиты рядом были только Ника и еще две девочки, остальные или разъехались по домам, или их не было видно. На столе перед ними стояли коробки с пиццей, бутылки с газировкой, стаканы и разноцветные упаковки Katja [35]. Все были так заняты едой и разговором, что минут десять не замечали меня, а я просто стояла и ждала, я знала, что спешить некуда.