Мария Летова – Однажды ты пожалеешь (страница 18)
В холле меня обдает холодным воздухом от кондиционеров. Я прохожу мимо девушки за стойкой, пролетаю мимо, стремясь заглянуть в зал ресторана. Он большой и полупустой. На веранде столики. Отец там, изучает меню. Его спутница тоже. Оба расслаблены, у них ведь свидание.
Она забрасывает ему на шею руки. Я снова отворачиваюсь, чтобы не видеть этого.
Во всем этом дерьме, которое называется семьей Леденёвых, именно отца я всегда считала жертвой. Я думала, что он стал ходить налево, потому что
Вечной руганью, вечными претензиями, своим гребаным пьянством.
И под натиском душащих меня слез понимаю, что у ЭТОГО не может быть оправдания!
Мне обидно, мне… горько. Горечь в горле. Настоящая.
Если у меня и были в жизни хоть какие-то ориентиры, то они исчезли прямо сейчас, на их место пришла слепая злость. Обида.
Я срываюсь с места.
Не представляя, как смогла себе это позволить, возникаю перед столиком, заставляя отца удивленно выгнуть брови и округлить глаза.
Женщина замолкает, ее смех прекращается. А я громко выпаливаю, глядя на отца:
— Зачем ты это делаешь?! Зачем ты так поступаешь?!
На нас оборачиваются редкие посетители, но мне плевать. Я хочу, чтобы ему было стыдно!
Отец вскакивает со стула. Больно сжимает мой локоть.
— Ты что здесь делаешь? — требует он взбешенно.
— Почему ты это делаешь?! — не слыша, снова выпаливаю я. — Чего тебе не хватает?!
Я понимаю, что мои вопросы детские. Что я уже слышала их, только их задавала не я. Когда-то давно, моя мать.
— Замолчи!
Он осматривается. Ему неловко. Его пальцы делают мне больно.
— Как тебе не стыдно?! — в сердцах кричу я. — Что ты за человек такой?!
— Замолчи! — на этот раз громче, злее.
— Пошел ты!
В ответ мою щеку обдает кипятком — это пощечина.
Я на минуту лишаюсь кислорода. Не могу поверить, что этот удар был настоящим. Не могу сдержать краску, которая заливает меня с головы до ног. От шока, от стыда перед посторонними людьми, от бессилия, я ведь не знаю, чем на это ответить. Только вот так — стоять и беззвучно открывать рот, как тупой рыбе.
На лице незнакомки шок.
Мне хочется
Я никогда в жизни не позволяла себе отступать вжав голову в плечи, а сейчас именно это и делаю.
Уношусь, опустив голову и боясь поднять глаза.
Из них льются слезы. Я выжимаю педаль, заставляя машину сорваться с места и выпрыгиваю на трассу, зацепив колесом бордюр…
Дорогие читатели. Хочу поблагодарить всех неравнодушных к истории нашей бедовой Дианы. Я вместе с вами переживаю. Спасибо!
Глава 21
Я не выбираю дорогу, она прокладывается сама. В том направлении, которое я знаю, которое зашито на подкорке — домой.
Я осознаю это, когда мимо начинают проноситься хорошо знакомые улицы, дома, деревья, и все это зашорено дымкой, пеленой, через которую я смотрю на дорогу.
Мои слезы горячие и злые. Такие злые, что прожигают щеки.
Я даже не понимаю, как умудрилась не заблудиться и вернуться на знакомое шоссе. Я просто втыкаюсь взглядом в ворота родного дома, жму по тормозам так, что меня бросает вперед, потом назад.
Становится так тихо, что я слышу свое дыхание. Скрежет ворот, когда их открываю. Они отъезжают, и я вижу крыльцо, подстриженные как под линейку кусты сбоку: двор своего дома.
Дома, где так хочу укрыться.
Вкусные запахи еды внутри застревают у меня в носу, в горле. Меня почти выворачивает. Я оставляю чехол с платьем матери на банкетке и несусь к лестнице, не оповещая о своем возвращении.
Быстро, чтобы не столкнуться с ней, с матерью.
А потом я ныряю под душ. Мочу волосы, уничтожаю свой макияж, подожженная лишь одним единственным вопросом — почему?
Почему ОНА терпит все это?!
Почему? Почему? Почему?!
Почему позволяет?!
Я снова ее ненавижу, а в следующую минуту от этой ненависти слабею. Она жрет меня изнутри, делая слабой, потому что я не хочу ненавидеть!
Я не хочу этого дня, этого праздника.
Я не хотела его, потом хотела. Я его
Я хочу перестать слышать заполнившие дом запахи. Видеть свою родню — о, нет! И я отодвигаю эти свои желания, потому что именно сегодня… не могу ей отказать…
Матери.
Я не могу просто растоптать ее день. Я
И хоть я колочусь, не способная связать двух внятных слов, не способная смотреть кому-нибудь в глаза, я сушу волосы, привожу себя в порядок, будто вода могла смыть с моей щеки отпечаток отцовской ладони.
Стол идеально сервирован, мать часть этой обстановки — у нее отличный вкус на посуду, на салфетки, на чайные сервизы, на одежду. Она идеальное продолжение обстановки, и ее не смущает моя молчаливость. Не смущает то, какие деревянные у меня руки, когда она вкладывает в них поднос с канапе, прося:
— Отнеси на стол. Поставь между подсвечниками…
Она суетится, заглядывает в духовку.
На ней черное платье до колен с белым воротничком, волосы собраны в пучок.
Она на разу в жизни не интересовалась тем, какое у меня настроение. Все ее мысли всегда кружат вокруг отца, словно она разбирает их отношения на молекулы и думает, думает, думает.
Впервые в жизни я хочу спросить — о чем?!
— Диана! Не путайся под ногами! — шикает она, немного раздраженная.
Я срываюсь с места, к которому приросла, и иду в столовую.
Уже почти шесть. Уже. Шесть. Но отца дома нет.
Я буду счастлива, если он нарушит обещание. Если не придет. Сочинит свою ложь, и я увижу пустой стул за столом, где еще два часа назад так хотела отца
Когда в ворота звонят, я выставляю на стол ледяную бутылку шампанского.
Во дворе белая машина — это не Осадчий. Он пять минут назад выехал из своей квартиры, сбросил об этом сообщение.
Это Лёва и его родители.
Брат моей матери, Дмитрий Курбатов, — адвокат, у него своя практика. В нашей семье его принято называть Димой. Так его называют все, и я в том числе.
Мой кузен пойдет по его стопам. Мой дядя позитивный, его супруга — еще позитивнее. С ними мне легко, и я знаю их с самого детства. И я хотела их видеть еще каких-то долбанных четыре часа назад…
— Диана! — обращается ко мне Ольга. — Держи подарок…