Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 39)

Кристер уселся верхом на стул в полуметре от ее швейной машинки.

— Вы так и не упомянули, чем занимался ваш муж. Он был «садовым работником» у Эрика Грена?

Она почувствовала, что он произнес это презрительное название как бы в кавычках, но прошло еще несколько секунд, прежде чем она поняла, что он цитирует ее же собственные слова.

— Да. Он работал на них пятнадцать лет и все время копил деньги, чтобы завести свой собственный сад.

Очки снова были на своем месте, а игла машины прострачивала ровный, словно по линейке, шов на белой ткани с красными цветами. Голос звучал легче и беззаботнее, когда она проговорила:

— Но разумеется, его жалких денег, заработанных потом и кровью, не хватало на мало-мальски приличный сад, урожай из которого можно было бы продавать, получая доход. И он вынужден был влезть в долги. Ну, а потом началась вторая мировая война, его призвали в армию, и он очень припозднился с выплатой ренты и амортизацией — это был просто ад кромешный.

— Я предполагаю, — спокойно произнес Кристер, — что деньги ему одолжил Эрик Грен, а когда в конце войны он умер, то Веронике, как вы сами говорили, досталось по наследству все, в том числе и данные кредиты. Она жестоко обошлась с вами и вашим мужем?

Гунборг Юнг фыркнула.

— Она довела до нашего сведения, что устроит нам большие неприятности, если мы не заплатим все в срок и до последнего эре. А поскольку ни один из нас не сомневался, что именно так оно и будет, нам оставалось только работать, копить, экономя на всем, и со страхом ждать завтрашнего дня. Нет уж, я слишком хорошо все это знаю, чтобы отрицать значение денег в человеческой жизни.

Машинка остановилась, Гунборг Юнг погрузилась в воспоминания и размышления.

— Жестоко? Да уж, Вероника Грен с самых юных лет была исключительно жестоким существом. Наглая, дерзкая, избалованная, к тому же терпеть не могла, чтобы что-то противоречило ее желаниям. Я присутствовала при одном небольшом эпизоде, когда шила для ее матери. Это, конечно, мелочь, и о ней, может быть, вообще не стоило бы упоминать, но я часто думала об этом случае, и мне трудно отделаться от ощущения, что в нам, как в капле воды, отражается вся сущность Вероники Грен-Турен. Не знаю, известна ли вам, господин комиссар, детская считалка про шелк и бархат.

— Нет, не припоминаю.

— Да, пожалуй, она более известна среди девочек. Нужно перебирать все пуговицы на одежде другого, повторяя считалку, пока не остановишься на последней пуговице: «Шелк, бархат, тряпка, лохмотья, шелк, бархат, тряпка, лохмотья…»

— Понимаю. Все хотят, чтобы счет остановился на шелке или бархате, и очень огорчаются, когда их одежда подпадает под понятие «тряпка» или «лохмотья».

— Да. Веронике было тогда лет девять. Она играла со своей двоюродной сестрой, которая как раз была у них в гостях — чудесная девочка, которая той зимой как раз переболела полиомиелитом и не могла ходить. Наверное, поэтому ей оказывали больше внимания, чем самой Веронике. Так вот, Вероника стала тыкать пальцем в пуговицы на платье у кузины и декламировать «шелк, бархат, тряпка…» На этом пуговицы кончились, но тут девочка протянула вперед руки, показывая пуговицы на рукавах, и просияла, когда считалка продолжилась: «лохмотья… шелк». Тоща Вероника вцепилась в последнюю пуговицу — ту, которая целиком перевернула счет, и рванула ее с такой яростью, что оторвала здоровый кусок рукава. При этом она вопила злорадно: «Лохмотья… лохмотья! Я — то шелк, а ты — ты так и останешься навсегда лохмотьями!»

Кузина зарыдала в голос, госпожа Грен тут же усадила меня латать порванное платье, а Эрик Грен сказал: «У этой девчонки есть характер, она добьется в жизни всего, чего захочет». Да так оно, в принципе, и получилось.

Кристера Вика позвали к телефону.

— До какой-то определенной степени, — сказал он, поднимаясь со стула, — Знаете, госпожа Юнг, беседа с вами очень стимулирует мозговую деятельность.

Воспрянув духом после разговора с ней, а также телефонного звонка, принесшего приятную и неожиданную новость, Кристер выставил из салона красавицу Ивонне и велел Палле отчитаться о проделанной работе и прокрутить свои записи. Однако у Палле не оказалось ничего, кроме небольшого обрывка одной пленки, поскольку во время своей беседы с глазу на глаз с Ивонне он забыл поставить новую.

— Чертовски досадно, а? — весело моргал Палле. — Хотя, если честно, мне не удалось выудить из нее ни грамма полезной информации. Стоило мне спросить ее о покойнице или о нашем бородатом Адонисе, у нее тут же разыгрывалась мигрень и она была не в состоянии говорить. Лучше будет, если ты сам ею займешься.

— У меня совершенно нет на это времени. Лучше пошли ко мне второй кадр, с которым ты флиртуешь.

— Второй кадр? — возмущенно переспросил Палле. — Я ни с кем ни флиртую при исполнении служебных обязанностей, а если ты имеешь в виду Марию, то она совсем не такой тип.

— А может быть, это ты не ее тип? — вставил Кристер. — Ей наверняка нравятся более основательные и серьезные молодые люди.

И снова он задался все тем же вопросом, когда она уселась напротив него за мраморным столом — почему она так невыносимо серьезна? Что-то гнетет ее, и дело тут не только в убийстве, потому что она была такая же или почти такая же бледная и вчера вечером и так же, казалось, сгибалась под непосильной тяжестью.

— Вы устали?

Его сочувствие привело к тому, что ее серые глаза затуманились от слез.

— Да… да-а, немного.

— К сожалению, мы вынуждены мучить вас бесконечными вопросами. Как вы догадывались, вы — наш главный свидетель.

Исключительно важны, например, все временные границы, которые вы можете обозначить. когда точно вы вышли из дома вчера вечером?

— Около восьми. Наверное, без пяти восемь.

— Вы случайно не заметили на улице серого «кадиллака» госпожи Турен, когда уходили?

Она молча покачала головой. Худые пальцы сжались на коленях.

— А когда вы вернулись? Тоща он должен был уже стоять здесь, возле ратуши.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Здесь? Прямо напротив подъезда?

— Нет, с другой стороны от ратуши.

— Это довольно далеко. И потом, было уже совсем темно. Разве она… — Мария вздрогнула, — разве она уже тоща была убита?

— Другой вариант мне представляется совершенно невероятным, — проговорил Кристер. — Это означало бы, что ее убили после вашего возвращения — и вы при этом ничего не слышали.

— Я думала об этом, — кивнула она. — Но ведь я закрыла дверь из холла в коридорчик, ведущий в кухню, и дверь в кухню, и дверь в мою комнату. Вполне возможно, что я ничего не услышала — через столько толстых стен. Если никто из них не звонил в дверь, потому что звонок трещит на всю квартиру…

В этот момент в холле раздался звонок, но Мария, у которой в этот момент возникла какая-то идея, не обратила на него никакого внимания. Она облизала губы и проговорила смущенно:

— А почему бы вам не спросить директора Турена? Ведь он наверняка знает, когда его жена уехала из дому… или он не знает?

— Это очень разумный совет, фрёкен Меландер, — рассеянно ответил Кристер, в то время как все его внимание было обращено на дверь, ведущую в холл. — Я обязательно ему последую…

Входите.

На пороге появился инспектор криминальной полиции Оскарссон. С гордой миной, словно мамаша, демонстрирующая своего отпрыска, он протолкнул вперед высокого мускулистого мужчину с гладкими пепельными волосами и резкими неправильными чертами лица. Если он в настоящий момент и был несколько бледен, то это было незаметно под коричневым северо-африканским загаром.

Директор Турен, новоявленный вдовец и мультимиллионер, наконец нашелся.

Глава восьмая

— Вот так, — начал Оскарссон, хотя уже рассказывал все это некоторое время назад по телефону. — Сижу я, значит, на даче там в Лидингё и плюю в потолок, и тут в ворота вкатывает на полном ходу его «феррари», и он сам собственной персоной вылезает из машины. И он не желает объяснить причину своего мистического исчезновения. Но в машине у него лежало два чемодана.

Хенрик Турен посмотрел на Кристера Вика. Цвет его глаз трудно было описать, они были светло-коричневые, как очень слабый чай, но с вкраплениями зеленого. Однако взгляд у него был твердый и уверенный, так же как и рукопожатие, и вообще он вел себя с той же скромной уверенностью в себе, как и во время их встречи накануне.

— Господин комиссар, как вы хорошо понимаете, я пребываю в некоторой растерянности. То, что я отказался отвечать на вопросы, объясняется единственно тем, что ваш усердный инспектор, в свою очередь, отказался дать мне какую бы то ни было информацию о том, что все это означает. Почему криминальная полиция врывается в нашу виллу? И почему меня так бесцеремонно забирают и увозят в полицейском автомобиле? Можно подумать, что я… что я арестован… Извините, фрёкен Меландер, что я не поздоровался с вами. Я так ужасно невежлив…

— Вовсе нет, — проговорила Мария. — Я ухожу.

— Нет-нет, оставайтесь, пожалуйста. Мне вы нисколько не мешаете.

Не дожидаясь приглашения, он опустился на диван возле мраморного столика. Кристер Вик сделал Оскарссону знак удалиться, а о Марии он, кажется, и вовсе забыл, и, поскольку она не решалась удалиться по собственной инициативе, то осталась сидеть, где сидела, хотя ей было очень не по себе.