Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 2)
— Змеиное Озеро.
— Отвратительное название!
Я мысленно согласилась с ней. Змеиное Озеро. Почему это название показалось мне таким неприятным? Нет, не потому, что я боялась встречи со змеями. Было еще что-то, но такое расплывчатое и ускользающее, что я никак не могла до конца осознать, в чем дело. Однако я вдруг почувствовала, как что-то пугающее повисло в воздухе над нами, и мысль о предстоящем отпуске в колоритной старинной деревеньке уже не вдохновляла меня так, как пять минут назад.
Это неприятное чувство еще усилилось, когда я заметила, что Кристер наблюдает за мной внимательным изучающим взглядом.
Он как будто проверял меня, и по каким-то сокрытым от меня причинам остался доволен проверкой.
Хутор и соседи
— Ну вот, лишь бы вам здесь понравилось, — говорит Лидия Ульссон и наливает Кристеру Вику пятую чашку кофе. — Оба домика подремонтированы и заново покрашены, и вы, конечно, спокойно будете жить там…
Папа тут же уловил неуверенность в ее голосе.
— Но?.. Госпожа Ульссон имеет в виду, что есть какое-то «но»?
— Нет-нет. Я не имела в виду ничего такого. Ведь комиссар Вик и профессор Буре уже были здесь и осматривали деревню. Просто вкусы у всех разные…
Она говорит тихо и мягко, с поющей интонацией, характерной для этих мест. Ее муж, напротив, разговаривает громко и напористо.
— Лидия привыкла на старости лет к удобствам. Ей подай воду и электричество, и туалет во дворе ее тоже не устраивает. Раньше как-то обходились. Я помню, когда мы переехали сюда на Плоский Холм в 1919 году — тогда здесь было совсем не так роскошно, как сейчас.
Я почти не слушаю его. Мои мысли невольно уносятся в Скуга, где нам пару часов назад пришлось оставить Кристину. Она вдруг затемпературила, и везти ее с собой сюда в лес, где до ближайшего врача много миль езды, мы не решились. И, конечно, она в надежных руках у сестры Эйнара, которую она обожает, но мне все-таки как-то не по себе от того, что приходится начинать наш так хорошо спланированный отпуск только с одним ребенком.
В остальном же первый день нашего выезда на природу прошел очень хорошо. Мы добрались до хутора Плоский Холм и сделали небольшую остановку, прежде чем отправиться дальше в гору, где расположена конечная цель нашего маршрута.
Плоский Холм — большой и когда-то очень богатый двор, настолько, впрочем, запущенный и обветшалый, что слова Манфреда Ульссона о нынешней роскоши звучат несколько нелепо. Пока мы сидим на большой веранде, я отмечаю, что серовато-белая краска на стенах местами пооблупилась, рамы и перила кое-где прогнили, а газон перед домом давно не стрижен. Но в лицо нам дует свежий ветер, над нашими головами светит июньское солнце, где-то рядом нежно пахнет сиреневый куст, и все это приводит нас в веселое и беззаботное настроение. Я разглядываю лица вокруг меня — пять дорогих и давно знакомых, два незнакомых, но так хорошо сочетающихся с этим хутором, с этими стенами и кустами сирени — и мне хочется подольше посидеть на солнышке на этой просторной гостеприимной веранде.
Папа — с его седой шевелюрой и лукавыми синими глазами за стеклами очков…
Эйнар — высокий, худой, слишком худой. Слишком бледный после учебного года, после лекций и многих часов, проведенных в библиотеках. Даже сейчас он еще не до конца свободен — только доставит нас до места и вернется в Стокгольм в Королевскую библиотеку, чтобы закончить свою несчастную рукопись, которая должна уйти в набор до праздника середины лета. Но уж потом ничто не сможет помешать ему наслаждаться солнцем, зеленью и свежим воздухом в Змеином Озере — уж об этом я позабочусь.
Кристер. Еще более высокий и еще более худой. Голубые глаза, темные волосы — как у меня и у Юнаса. Тоже ироничный взгляд, как и у папы, но куда меньше мягкости. Иногда он бывает по-настоящему жестким и суровым.
Камилла. Мягкая, все время разная, чем-то похожая на котенка, с которым Юнас водится на травяной лужайке, но гораздо более своенравная. Она кажется такой стройной в своем золотисто-желтом летнем костюме, что остается только удивляться, откуда берется ее удивительный голос, еще раз подтверждающий, что страна, давшая миру Юсси и Биргит Нильссон, продолжает производить на свет блестящих оперных певцов. Легко представить ее себе в свете огней рампы в Ля Скала или Ковент Гаден и гораздо сложнее — в роли жены стокгольмского полицейского. Хотя сейчас она и ее любимый начальник комиссии по расследованию убийств выглядят вполне гармоничной парой.
Юнас просто на вершине блаженства. Он, радостно надувая щеки, таскает за собой удивительно покорного котенка, он смеется просто до слез и вопит:
— Мама! Дедушка! Я могу носить его. Вот так!
— То-то парень радуется! Он напоминает нашу Агнес, когда она была в таком же возрасте. Правда, Лидия?
Более широкой улыбки, чем у Манфреда Ульссона я, пожалуй, не видела за всю свою жизнь. Зубы у него коричневые от табака за исключением двух передних — судя по всему, искусно сделанных фарфоровых протезов. Он длинный и тощий, как жердь, венчик седых волос обрамляет его загорелый затылок. Глаза у него прозрачно-голубые и мало что говорят о его характере. Инфантильный, хвастливый, ненадежный, вспыльчивый? Или наоборот — добродушный, наивный, безобидный?
Лично мне больше импонирует его жена. У нее тоже загорелая, обветренная, морщинистая кожа, гладкие волосы, расчесанные на прямой пробор, уже почти седые, а руки большие и мозолистые. Но первое, что замечаешь в ней — это спокойный глубокий взгляд, взгляд человека, который многое испытал, пролил немало слез и наконец смирился, решив принимать жизнь такой, как она есть, смотреть на все с пониманием и с юмором.
— Нет, — отвечает она на вопрос моего папы, — внуков у нас нет. Правда, наша дочь Агнес уже давно замужем, но детей у них с Лаге, к сожалению, нет.
— А ваш младший сын? — спрашивает Кристер, не спеша набивая трубку. — Чем он занимается?
— Бьёрн-Эрик? Он… Он ничем особо не занимается. Так, помогает иногда в конторе на лесопилке. Он очень слабенький, он…
Муж перебивает ее, сердясь выкрикивает:
— Он скоро сделается полоумным, как этот Наполеон, с которым он, черт меня подери, проводит почти все время! Это просто наказание, вот что я вам скажу!
— Наполеон, — поясняет Кристер, — это действительно очень своеобразный старичок, которого мы скоро увидим. У него мы и сняли на лето наш хуторок. Я думаю, нам пора уже отправляться туда. Нам еще много всего надо успеть, пока не стемнело.
Итак, мы на последнем этапе пути. Поначалу Юнас горько и сердито вопит, когда ему приходится расстаться с новым другом, однако потом он засыпает у меня на коленях, и тишину нарушает лишь гудение моторов, пока мы поднимаемся все выше и выше по дороге, опоясывающей поросший лесом склон.
Большой красный «мерседес» Кристера маячит впереди, и остается только удивляться, как он может двигаться вперед по такой узкой дороге.
Картины за окнами машины все время меняются. В какой-то момент мы двигаемся в холодной тени огромных тем но-зеленых елей, потом вдруг взбираемся на вершину горы, где солнце играет на красноватых сосновых стволах, еще через минуту проезжаем по просеке, где из сплошного зеленого ковра брусничных листьев торчат совсем маленькие березы и елочки. Когда нам кажется, что мы уже забрались в самую глушь, над нашими головами вдруг повисают параллельные ряды электропроводов, поддерживаемые огромными стальными конструкциями.
— Видишь те высоковольтные провода? — показывает пальцем Эйнар. — Электричество, о котором они так давно мечтали, подошло совсем уже близко к хутору. Такое близкое и такое недосягаемое.
Внезапно мы резко тормозим. Кристер стоит возле своей машины и ругается, на чем свет стоит. Мы все тоже вылезаем и начинаем понимать его негодование. В двух шагах от красного бампера машины начинается старый деревянный мост, перекинутый над чистой и радостно плещущейся горной речкой. Сама речка не больше весеннего ручейка, но ущелье довольно широкое, а мост старый и ветхий — во всяком случае, слишком ветхий, чтобы выдержать такие современные машины, как «вольво» и «мерседес».
— Он клялся и божился, что укрепит его к нашему приезду. Чертов старикашка! До домов еще километра два-три, а у нас такая куча вещей…
Камилла не позволяет неожиданной неприятности испортить всем настроение.
— Ну-ну, не надо таких кислых физиономий, мои милые! До вечера еще масса времени. Подумаешь, дотащить несколько сумок! Лучше подышите глубже — чувствуете, какой здесь замечательный воздух? До того свежий, что просто голова кружится! Самое время для небольшой прогулки.
Поднявшись на цыпочки, она целует Кристера в мрачно опущенный уголок рта, ныряет в наш автомобиль, снова появляется со спящим Юнасом на руках и бодро ступает на заросший мхом, прогибающийся под ногами мост. Ее стройная фигура в золотисто-желтом костюме ярко выделяется на фоне сочной зелени и голубого неба. Кристер улыбается, Эйе тянется за фотоаппаратом, и мы все действительно начинаем дышать глубже, чувствуем себя легко и беззаботно.
Кстати, неожиданно появляется помощник в перетаскивании вещей. Из-за поворота дороги по другую сторону моста вдруг выскакивает маленький сухенький старичок в кожаной куртке и клетчатой кепке. Его возраст невозможно определить точно — ему, наверное, больше семидесяти, но меньше ста. Его загорелое почти до черноты лицо изрезано глубокими морщинами, а карие глаза кажутся удивительно молодыми.