Мария Ланг – Искатель, 1998 №10 (страница 31)

— Здравствуйте! — девушка начала. Худенькая, волосы русые кругом сострижены — модная какая-то стрижка, Арафраэль говорил — «градуированное каре» называется. Глаза большие, светло-серые, блеклые. Не встретишь больше на земле Русской синеглазых красавиц. Перевелись. То ли за океан все подались, то ли линзы контактные понадевали.

— И вам здравствовать, — ответил я, стараясь, чтобы мой бас не перешел бы в совсем уж неразборчивое рычание. — Входите, гости дорогие, откушайте, что послано…

— А… спросить можно? — Казалось, девчонка вот-вот поднимет руку, точь-в-точь как первоклашка-отличница. — Кем послано?

Признаюсь, я опешил. Вот это прыть!

— Откушайте, чем Бог послал! — вот как правильно! — Она укоризненно уставились на меня. — Потому как всякое яство — от Него, и радость вся, и жизнь сама…

— Ты из обители будешь, что ли? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Выследили-таки, черноризцы. Выследили — не зря по окрестным болотам осенью лазали туристы какие-то странные, что под гитару не Высоцкого с Визбором, а «духовное» поют… Думали, я не услышу… Хоронились за тремя болотами, за семь верст почти…

— Из обители, — кивнула. Странно — на монашку совершенно не похожа. Да и парень… Бицепсы Ван Дамму впору.

— Ну, и ладно, — я сворачивал опасный разговор. — Входите! А зовут-то вас как, гости дорогие?

— А… Я — Лика, а он, — девчонка мотнула головой, — он у нас Ярослав. Правильно?

— Умгу, — выдавил из себя парень. Разговаривать он явно не желал. И еще — он меня очень боялся. По хорошему боялся, как боится настоящий солдат сильного врага — что и помогает ему, солдату, не лезть на рожон, а драться с умом и толком.

Гостья моя слегка замешкалась, себя называя — то ли уже привыкла в обители к монашескому имени, называть которое не хотела, толи придумала вымышленное… Осторожничают, верят, видно, что если назвать свое подлинное имя, отдаешься во власть его услыхавшего… Ле Гуин, Урсула — или как там тебя?

Вошли в горницу. Лица гостей моих разом, как по команде, обернулись к красному углу — однако на треугольной полке для образов у меня был свален всякий нужный в хозяйстве мелкий инструмент, икон же не было в помине.

Ни он, ни она, похоже, ничуть этому не удивились. Даже не спросили — на что же им, православным, креститься, в дом входя? Парень быстро оглядел все вокруг — цепко, остро, умело; похоже, уже прикидывал, чем и как здесь можно драться, если до этого дело дойдет.

Я усадил их за стол. Перекрестились они (глаз с меня не сводя!), слова свои заветные пошептали — а едят едва-едва. И — видно ведь, что голодные! — а едят мало, словно только что отобедали, а у меня — только из вежливости. И еще — осторожничают. Ярослав этот молоко медленно-медленно тянул, точно боялся — на дне жаба окажется. Помилуйте, что вы, давно время таких шалостей прошло…

Но — все же поели. Мало, мало — но честь хозяину оказали. Я потянулся к пыхтящему самовару.

— Чайку?

— Это можно! — откликнулась Лика. Сама маленькая, русая, лицо округлое, приятное; совсем хороша была бы, — но вот глаза эти блеклые… Ровно у мертвеца, убереги нас силы лесные!

Налил им чайку. Сидим. Молчим. Закон строг — пока гость не насытится и сам говорить не начнет, расспрашивать его невместно.

Ярослав — туча тучей. А Лика эта вроде как ничего, освоилась. Глазками — туда, сюда, по углам, по полкам, по печке…

Но — вот наконец и с чаепитием покончили. Пора уже мне, как Бабе Яге, гостей спрашивать с пристрастием — «дело пытаешь, али отдела лытаешь?»

— Мы, Михаил Андреевич, к вам специально приехали, — Лика о край стола кончиками пальцев оперлась, так, чтобы руки провисли, чтобы напряжение в связках чувствовать — волнуется. — Специально… повидать вас хотели, поговорить… Братия наши в здешних краях бывали, принесли весть… Мы и решились… Отец-настоятель отпустил и благословил…

Вот так так! Это что ж за новые веяния? Совместная у них обитель там, что ли? Верно, отстал я от жизни, отстал…

— Так с чем же пожаловали, гости дорогие? О чем со мной говорить-то можно? Человек я лесной, дикий, который уж год из дебрей своих носа не высовываю…

— Вот про дебри-то мы вас спросить и хотели, — голос у Лики чуть звенит. — Почему у вас такая деревня странная? Все вокруг — и Павлово, и Рокочино, и Дубровка — в развалинах, а в Орташеве все дома как новенькие? Не осели, не покривились, крыши как только что крыты…

— Огороды незаросшие, — внезапно вмешался Ярослав. Голос у него сильный, упругий — приятный голос, — Им бы давным-давно бурьяном покрыться — а тут чистая земля! Вскопанная, взрыхленная — навозу подкинь и можно сажать…

— И поля такие же! — подхватила Лика. — Повсюду они лесом зарастают — а у вас словно под парами стоят. Вот мы и удивились… и братия наша удивилась…

— Так неужто же отец-настоятель ваш так этим заинтересовался, что погнал в эдакую даль?

— Конечно! — выпалила Лика. — Кто знает, может, на этом месте благословение… может, тут подвижник древний жил или даже святой, и теперь заступничает за землю осиротевшую? Как же нам не выяснить?.. Тем более, что обитель наша тут неподалеку, в Пестово… до Кипрени на поезде, а пятнадцать верст — так это ж пустяки!

— А с чего вы решили, что я об этом что-то знать должен?

— Так вы ж здесь живете! — Лика руки перед грудью стиснула молитвенно, вся вперед подалась. — Вы все видите, все знать должны! Вам-то самим — неужели это не интересно?!

Интересно, не интересно… А чего ж тут интересного, если я сам это все и делаю?!

И тут словно бы повело меня что-то! Да сколько ж можно прятаться, следы путать, от каждого шороха вздрагивать?! Сколько можно этим черноризцам в пояс кланяться?! Раньше-то — никого и ничего я не боялся. Забрало не опускал, на медведя с одной рогатиной выходил — и ничего. А монаси эти, божьи заступники… Власти, правда, у них сейчас не в пример больше, чем раньше — глянь-ка, Священный Синод уже и парламент заменил, и президента, а патриарх сам, бывало, в Кантемировскую танковую да Псковскую десантную выезжал, да не с проповедями, а с инспекциями… Инквизицию пока не ввели, но опять же, кто их знает… Раскол-то до сих пор памятен. Правда, хватило у черноризцев ума — не вбивают учение свое в головы паровым молотом, уроки Закона Божьего только для желающих, молитвы опять-же только для них… Никто вроде бы никого не насилует, а народ как-то уж слишком рьяно к храмам потянулся… А разговоры! (Я хоть и в дебрях сижу, а что на свете делается — знаю.) Разговление, неделя страстная, суббота родительская, заутреня, вечерня, а ты в какую обитель, а я такой вклад за упокой сделала, а батюшка вчера на проповеди так про муслимов этих страшно говорил…

Ну да меня это пока не коснулось. И верно — хватит прятаться. А если и двинутся против меня черноризцы всей силой — так давно пора застоявшуюся кровь разогреть. Тем более, что это ж война бескровная…

— Так а что ж домам тем не стоять, коли я сам за ними приглядываю? — Я себе еще чаю налил, откинулся вольно. Мол, нипочем мне все ваши намеки.

— За всей деревней? — У Лики глаза округлились. — Один? А зачем?

— Жду, когда хозяева вернутся. — Я плечами пожал. — Что ж тут странного?

— Да не под силу это одному человеку! — выпалила Лика. — Как так можно? И поля, и огороды — тоже вы?

— Тоже.

Переглянулись они. Ясно, что ни единому слову не поверили.

— Ежели за домом постоянно следить, не запускать — так и трудов-то особых прикладывать не приходится… — я добавил.

Пресеклась беседа. Не ожидали они, верно, что я так просто, в лоб, им все выложу. Интересно, что дальше станут делать.

Лика поднялась первой — судя по всему, она, а не Ярослав, была главной в этой компании.

— Спасибо за хлеб, за соль. Спасибо этому дому, пойдем ко другому…

— Да куда же вы пойдете? Оставайтесь. Горниц у меня две. Не стесните…

— Невместно нам в доме без святого образа ночевать, — мрачно проговорил Ярослав.

Я пожал плечами.

— А по мне крыша над головой есть — и ладно!

— Сказано — не хлебом единым… — насупился было парень, но Лика (она-то, видать, поумнее оказалась) за рукав его дернула — молчи, мол, дурак, все испортишь…

— Спасибо-спасибо, — скороговоркой, — так и сделаем, Михаил Андреевич, не сомневайтесь… Мы тут погулять хотели бы… Рюкзаки вот только бросим — и пойдем… — А сама на меня выжидательно смотрит: не схвачу ли за руку? не начну ль отговаривать?

— Ну, так и отчего же не погулять? — я пожал плечами. — Да только что ж по нашей деревне ходить-то? Два десятка изб пустых, запертых да заколоченных — что в них интересного?

— А вот нам и интересно, как это вы их в сохранности содержите, внутрь не входя? — приняла вызов, молодец, Лика, уважаю. И каким ветром тебя только в невесты Божьи занесло?

— Да вот так и содержу. Когда крышу подлатаю, когда еще что по мелочи сделаю… — Я дразнил ее и она это чувствовала. Ничего-ничего, раз такая смелая — пройдись-ка по деревеньке нашей в сумерках… а то еще на Мохово Болото сходи — там, где Моховый Человек под луной бродит-вздыхает, на судьбу жалуется… Не знаю, поможет тебе тогда молитва твоя, девонька, или нет… Хотя — говорят, что у кого из них вера и вправду есть, так на многое способны.

Вот мы и проверим, на что. Рюкзаки они и вправду во второй горнице оставили — и шасть — шасть на улицу. Ну, мне за ними следить недосуг — по хозяйству дел полно…