Мария Кронгауз – Московские истории. Жизнь, быт и досуг советской эпохи устами жителей столицы (страница 3)
Нашей семье принадлежали аж две комнаты в 6-комнатной коммуналке. Потолки в квартире были 4.30 (измерял лично), и в одной из комнат сделали антресоли – появился «второй этаж». Как же там было уютно! В 8 лет я заболел пневмонией – высокая температура и прочие «прелести», но болезнь запомнилась не как что-то тяжелое и мучительное, а как интересное приключение – ведь болеть меня отвезли на Грановского и поселили на втором этаже.
В квартире была огромная кухня, площадь которой была побольше, чем у средней малогабаритной квартиры в «хрущобе». Масса таинственных закоулков, эбонитовый телефон, висящий на стене, и множество кнопок и механических «крутилок» звонков. Соседи неконфликтные, интеллигентные.
Морозной зимой 1978–1979 года, когда в Москве было под минус 40 градусов, в нашем доме завелись мыши – просто огромное количество! Они могли среди бела дня бегать по кухне, не стесняясь людей. Кошек ни у кого из жильцов не было. Пришлось ставить мышеловки. Поставишь на кухне, приладишь кусочек сыра, не успеешь дойти до комнаты – щелк! Есть очередная жертва!
В квартире, конечно, имелся черный ход, используемый для выноса мусора. Я любил его исследовать, но за это ругали – в «черном подъезде» любила собираться окрестная шпана, и бабушка с дедушкой боялись ее дурного влияния на меня.
В нашем дворе жил пес по кличке Кабысдох. Он облаивал всех подряд – и старожилов дома, и гостей. Но многие жильцы по доброте душевной не только его не прогоняли, но и регулярно подкармливали. Однажды за доброту Кабысдох «отблагодарил» и меня. Тяпнул за ногу сразу после того, как я бросил ему подарок в виде косточек и колбасных обрезков. Обошлось легко, отделался небольшим шрамом, а вот сосед дядя Костя прошел полный курс уколов от бешенства. Но даже после этого Кабысдох продолжал жить в нашем дворе – до самого 1981 года, когда дом, точнее, наш корпус расселили. Сейчас на его месте 5-этажный офисный новодел.
1969–1976 годы. Коммуналка в Южном Тушино, в «сталинском» доме на улице Свободы, №8/4, где мы жили с родителями, запомнилась мне длинным коридором, служившим основной площадкой для детских игр.
В квартире был общий телефон, уже современный, марки ВЭФ. Он стоял на полочке и громко звонил – так, что было слышно из любого места.
Все комнаты располагались в одну линию. Сосед слева от нас появлялся не чаще нескольких раз в год, поэтому его я не запомнил совсем. А вот соседку тетю Шуру, жившую в первой от двери комнате, помню хорошо. Она была одинокой: ни семьи, ни детей. Иногда она приглашала меня к себе послушать старые пластинки, которых у нее было большое количество. Особенно почему-то запомнилась песня «Рулатэ», которую я вновь услышал лишь много лет спустя и узнал, что пела ее Гелена Великанова.
1976–1983 годы. Следующая коммуналка была тоже в Тушино, но уже в Северном, на улице Фомичевой, в типовой панельной пятиэтажке. Соседка была одна – работница Краснопресненского сахарорафинадного завода имени Мантулина. В новую квартиру мы переехали из-за ее малонаселенности, а еще из-за близости к метро: в декабре 1975 года открыли участок «Октябрьское Поле» – «Планерная».
Кстати, на этой линии метро у меня сбылась мечта. Я объявил в черный микрофон: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Полежаевская». И находился я при этом в кабине машиниста! Было это в 1973 году, на только что открывшейся Краснопресненской линии (с Таганской, или, как ее тогда называли, Ждановской линией ее объединили позже, в 1975-м). До сих пор не понимаю, каким образом моему прадедушке удалось уговорить машиниста на такое нарушение.
От новой квартиры до «Планерной» было совсем недалеко – минут 7–8 пешком. Кроме того, «Планерная» – конечная станция, а значит, до «Площади Ногина»[4], где мама делала пересадку на Калужско-Рижскую линию (она работала на «Академической»), всегда можно было ехать сидя.
Соседка на улице Фомичевой была очень доброй женщиной. Каюсь, приходя из школы, я частенько таскал из ее хлебницы булки, которые посыпал всегда имевшимся в шкафчике сахарным песком. Мария Григорьевна, конечно, не могла этого не замечать, но не только не обижалась, но и замечания ни разу не сделала.
Отдельную квартиру мы получили летом 1983 года, на улице Гарибальди, в такой же «хрущобе», как и на Фомичевой. Конечно, это было здорово, но Черемушки я так и не полюбил, а Тушино люблю до сих пор.
Чистые пруды. Как мы жили в доме со зверями
В конце весны 1954 года наша семья переехала с Покровки, № 41, в коммуналку на Чистопрудном бульваре, № 14, в так называемый «дом со зверями». Мы съехались с прабабушкой Сусанной и ее тогдашним мужем в 35-метровую комнату, еще до нас разгороженную надвое.
В большем помещении располагались мы с мамой и папой, бабушка и мамин брат – мой дядя. Там стоял резной письменный стол с бронзовой лампой на гнущейся ножке и фигуркой верблюда. Он считался столом моего дяди, за ним он делал уроки. Был буфет с небольшим количеством посуды и платяной двустворчатый шкаф. Удивительно, но в нем помещалась вся наша одежда – наверное, вещей было мало. Еще в комнате были напольные часы с маятником и тяжелыми гирями – они меня завораживали. Открыв дверцу часов, можно было заглянуть в их нижнюю часть, где в кромешной тьме проглядывалась масса таинственных предметов.
Постоянного места для сна у меня не было: то меня мама брала к себе под бочок, то посередине комнаты ставили раскладушку. Мне нравилось все.
В Сусанниной комнате были диван, старинное высокое зеркало, ломберный[5] складной столик с зеленым покрытием, ножная зингеровская машинка (мне разрешали иногда давить на широкую узорчатую педаль), небольшой шкаф, на верхней полке которого в глубине стояла икона. Сусанна иногда, собираясь уходить, открывала дверцу и тайком крестилась. Хотя никто ее за это не осуждал. Из религиозных праздников помню только вербное воскресенье, и то только потому, что в доме появлялась верба. Кстати, от прабабушки я узнала выражение – «к'обеднешнее платье», то есть нарядное платье, надеваемое по случаю посещения церкви, где проходила «обедня».
По рассказам дяди получалось, что он иногда спал в комнате Сусанны, а порой и на раскладушке в крошечном коридорчике, который объединял наши обе комнаты.
Соседями нашими была семья Любиных, имевшая пятерых детей в возрасте 18, 17, 15, 11 и 7 лет. Спальное место у них было только одно: родительская кровать с железными шишечками. Дети на ночь устраивались на полу. Евдокия, мать семейства, приходя вечером с работы на заводе «Красный богатырь», занимала огромными кастрюлями почти всю плиту, что приводило, мягко говоря, к недоразумениям между ней и моей бабушкой Люсей, которой тоже надо было кормить немаленькую семью. Частенько моя тихая, застенчивая худенькая бабуля возвращалась в наши комнаты с красными пятнами на щеках, а вдогонку ей неслись громкие ругательства. Не знаю, как распределялась очередь на уборку общих помещений, но помню, что и из-за этого были шумные скандалы.
Туалет был довольно большой, но темная голая лампочка под высоким потолком и стены, крашенные до половины в грязно-зеленую краску, делали его посещение малоприятным занятием. Имелась довольно приличная ванная с газовой колонкой. Кухня – большая, метров 20, на которой стояли плита и два рабочих стола. Раковина с одним латунным краном холодной воды с коротким изливом.
Из кухни был вход в маленькую кладовку без окна, в которой стоял очень старый сундук. Этот запертый сундук, как и напольные часы, меня очень интересовал. Отчетливо помню сны того времени: сундук открывается и оказывается доверху наполненным прекрасными невиданными игрушками. Но однажды его все-таки открыли, и одним из «сокровищ» оказалась старая сумка, в которой лежали кости, думаю, свиные. Прабабушка Сусанна объяснила, что это «бабки», которыми она играла в детстве. Учитывая, что она была 1891 года рождения, эти кости являлись просто-таки археологической древностью.
Еще сундук иногда использовался как спальное место для проживавших у нас домработниц. В то время в Москве появилось много девушек, искавших работу и жилье. Они, как правило, приезжали из деревень, и им необходимо было срочно получить прописку. В нашей квартире появилась Маруся, полная добрая девушка. Но проработала она недолго, и скоро мы ее встретили в качестве кондуктора в троллейбусе.
Мамин брат, Леня, который был всего на семь лет старше меня, несколько раз использовал кладовку в качестве лаборатории для проявления фотопленок – процесса для меня весьма таинственного. В 1950-е годы, возможно, и существовали лаборатории, проявлявшие фотопленки, но печатью фотографий многие предпочитали заниматься самостоятельно. Наверное, подросткам, да и взрослым было любопытно посмотреть на результат своих трудов, получаемый в течение нескольких часов. Волшебство быстрого появления изображения на чистой белой бумаге, да еще в почти полной темноте, разбавленной таинственным свечением специальной красной лампы, завораживало. С дядей у нас были (и есть) очень хорошие отношения, скорее, даже братско-сестринские, поэтому он допускал меня в эту мини-лабораторию и даже делал мне из кусочков фотопленки, складывая их особым образом, фигурки, которые при надавливании издавали крякающие звуки.