Мария Крестовская – Артистка (страница 1)
Мария Крестовская
Артистка
© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Часть первая
Cette divine scélératesse, qui fait le génie.
I
Утром Чемезов получил от сестры, Елены Николаевны Олениной, следующую записку: «Милый Юрий, не хочешь ли ты поехать с нами сегодня в театр, так как Аркадий отозван на винт и не может сопровождать нас. Я знаю, как ты недолюбливаешь подобных просьб, но сегодня бенефис Степанова, и идет “Мария Стюарт”, с московской Леонтьевой, которую, думаю, даже и тебе будет интересно посмотреть. Во всяком случае, если ты опоздаешь приехать к обеду, то приезжай хоть в театр, бенуар № 4».
Прочитав эту записку, Чемезов в первую минуту остался ею очень недоволен.
У него самого было пропасть спешной работы, но и отказать сестре, очень редко обращавшейся к нему с подобными просьбами, тоже не хотелось, а потому, хотя и нахмурясь и сердясь на нее в душе, он все-таки же ответил, что постарается быть.
«У Аркадия какой-то глупый винт, – думал он с раздражением, – и потому он может не ехать, а у меня на этой неделе два серьезных заседания, к которым нужно хорошенько подготовиться, и я должен все бросать и лететь в театр только потому, что Аркадию Петровичу желательно в винт играть! Удивительно логично!»
Когда Чемезов занимался какой-нибудь важной работой, то терпеть не мог, чтобы его отрывали и мешали ему, а особенно такими пустяками, какими ему казался спектакль. Он страстно любил свое дело и работу над ним, но тем не менее всегда, когда ему приходилось заниматься усиленно, он утомлялся, делался нервен, раздражителен, и потому невинная записка сестры – пришедшая как раз в то время, когда у него стояли на очереди разные сложные вопросы и были бумаги, покончить с которыми надо было наивозможно скорее, – совсем испортила его настроение. Чемезов позавтракал дома, пред тем как идти на службу, наскоро и неохотно, думая все время о предложении, которое хотел внести в следующем же заседании; он знал заранее, что оно вызовет много споров и несогласий, но, соображая, как предварительно набросать свой проект, он вспоминал опять с раздражением, что сегодняшний вечер ему не придется заняться, потому что нужно ехать в этот глупый театр.
«И почему именно сегодня? – думал он с неудовольствием. – Разве не могли выбрать другого дня!» Но тут он вспомнил, что сестра что-то писала ему о чьем-то бенефисе и о какой-то московской знаменитости, но о какой и что именно – припомнить не мог, потому что прочитал записку наскоро и невнимательно, поняв из нее только самое неприятное для себя, то есть то, что его не вовремя отвлекали от дела.
Чемезов перечитал записку, и незамеченное им прежде имя Леонтьевой несколько смягчило и даже приятно удивило его. Он знал, что Леонтьева считается любимицей Москвы, и слышал о ней очень много, но видеть ее на сцене ему еще не доводилось, несмотря на то что во времена его студенчества, когда он еще жил в Москве, он был страстным поклонником ее отца и часто бывал у них в доме, так как был очень дружен со старшим сыном старика Леонтьева, Сергеем, его товарищем по университету.
С тех пор прошло почти двенадцать лет; он давно переехал в Петербург, мало-помалу совсем отвык от театра и потерял Леонтьевых из виду, лишь изредка, стороною слыша о них что-нибудь. Но воспоминания обо всей этой семье, которую когда-то он очень любил и до сих пор хорошо помнил, навсегда оставили в нем самое хорошее впечатление, – впечатление чего-то бесконечно милого, сердечного и простого.
– Ну, нечего делать, поедем смотреть Оленьку Леонтьеву! – сказал он себе уже в гораздо лучшем настроении и даже не без удовольствия подумал о предстоящем спектакле, что с ним случалось теперь очень редко.
Он вышел из дому и пошел на службу пешком, думая дорогой уже не о Леонтьевых и спектакле, занявших его на минуту, а опять о разных делах, интересовавших и тревоживших его, как вдруг неожиданно окликнул его Илья Егорович Стороженко, один из его сослуживцев и приятелей.
– А! Илья Егорович! – воскликнул Чемезов, увидя его. – Откуда это вы так подкрались?
Илья Егорович был высокий, могучий толстяк, с розовым, благодушным лицом; Чемезов очень любил его за то лениво-добродушное, хохлацкое остроумие, которым дышала вся его плотная фигура.
– Да все, батюшка, оттуда же, из дому! – сказал Илья Егорович, здороваясь с Чемезовым на ходу и тяжело дыша от непривычной для него скорой ходьбы.
– Ну, нам с вами по дороге, значит; вы ведь в департамент? – спросил его Чемезов. – Только что это вы сегодня пешком? Ведь вы этого, кажется, недолюбливаете.
– Да что, батюшка, ничего не поделаешь! Жена уж на извозчиков перестала выдавать, да и мои-то деньги нарочно все от меня отобрала: ходи, говорит, пешком, а то совсем ожиреешь! Нельзя, батюшка, доктора прописали, вот и путешествую теперь по образу пешего хождения!
Чемезов с удовольствием смотрел на розовое, сияющее здоровьем и добродушием лицо Ильи Егоровича, который почему-то всегда одним уже своим благодушным видом имел способность приводить его в хорошее расположение духа.
– А меня, батюшка, – сказал, все еще тяжело дыша, Илья Егорович, – жена и дочери тащат Леонтьеву сегодня смотреть!
– Ну что вы! – смеясь воскликнул Чемезов. – Значит, мы с вами одной участи подверглись! Вас жена, а меня сестры. Что же, едете?
– Да нельзя не ехать, жена говорит – событие!
– Разве уж и событие? А мне, признаться, не хотелось: работы множество.
– Напрасно, батюшка, напрасно! Событие-то оно хоть и не событие, ну а все посмотреть следует. Я-то, положим, ее уж не раз видал, ну а все, каждый раз, как в Москву попаду, не вытерплю, сбегаю посмотреть ее! Ведь это, батюшка, покойника Льва Леонтьева дочка! Его-то, я полагаю, вы хорошо помнить должны: ведь он еще жив был в то время, как вы в Московском-то университете премудростям обучались!
– Да как же, мы с его сыном товарищами были, я у них в доме чуть не каждый день бывал, и Оленьку-то эту еще подросточком помню!
– Ну, вот видите, по всем статьям, значит, ехать следует! – подтвердил опять Илья Егорович. – Я старика-то тоже лично знавал, мы с ним и выпивки изрядные даже не раз учиняли, – он и на это большой талант имел! Я и у Обуховых-то, сказать правду, поэтому больше бывал.
– У каких Обуховых? – удивился Чемезов.
– Да у нашего Петра Георгиевича-то! Ведь он тоже на одной из дочерей его женат.
– Да что вы! – Чемезов этого не знал и даже не слышал никогда, и насколько знал Леонтьевых и Обухова, не понимал, как это могло случиться.
– Да на которой же? – спросил он с недоумением.
– На старшей, на Глафире!
Чемезов прекрасно помнил эту Глафиру, тогда высокую, видную девушку лет двадцати, но тем более это поражало его.
– И давно он женился?
– Да как вам сказать… лет десять, должно быть, уже будет, пожалуй!
– Ну, это уже после моего отъезда из Москвы, но странно, что я об этом никогда не слыхал даже!
– Э, батюшка, – сказал Илья Егорович, смеясь и лукаво подмигивая глазом, – они об этом не очень-то распространяться любят. Чины, знаете, уж больно разные: одна – генеральша, а другие – все актеры да актрисы, так одно к другому и не подходит как-то. Ну, на спектакле-то сегодня, вероятно, все-таки будут, этим они удостаивают; вот поглядите их – они, я вам доложу, прелюбопытные субъекты!
Чемезов засмеялся: ему вдруг живо представилась внушительная фигура Петра Георгиевича Обухова, с его физиономией настоящего действительного статского советника, и, с другой стороны, полуартистическая-полумещанская семья Леонтьевых, и брак их невольно показался ему таким нелепым и курьезным, что он тут же решил непременно как-нибудь при случае побывать у Обуховых, чтобы и на Глафиру посмотреть в ее теперешнем виде, да и об остальных Леонтьевых, воспоминание о которых вдруг ожило в нем, узнать от нее что-нибудь.
– Так генеральшей стала? – переспросил он смеясь.
– Как же, как же, и еще девяносто шестой пробы даже: ведь он на днях тайного получил; может, слышали?
– Слышал, как же! Ах да, кстати, Илья Егорович, вы мне бумагу о Сергееве приготовили?
– Вот в портфельчике ее и несу! Весь вечер вчера просидел, даже в винт не играл!
– Ну и отлично, а она мне сегодня понадобится, верно! – И, разговаривая таким образом, они подошли к огромному казенному зданию, где помещался их департамент. Увидев их, швейцар поспешно распахнул пред ними двери, а курьеры, почтительно сгибаясь, бросились снимать с них шубы.
Раздевшись, Чемезов прошел прямо в свой кабинет, торопливо кланяясь по дороге с встававшими при его входе другими чиновниками, и, отдав курьеру приказание принимать постороннюю публику только после двух часов, сам поспешно сел за чтение многочисленных телеграмм и писем, уже лежавших на его письменном столе.
II
В продолжение дня у Чемезова было много разных посетителей, с которыми ему пришлось возиться и объясняться, и к пяти часам он уже начал чувствовать то легкое раздражение и утомление, которое за последнее время все чаще стало являться у него в подобных случаях и которого раньше он никогда не замечал в себе.