Мария Коваленко – Специалист по чудесам (страница 2)

Но в их молчании была своя правда. Правда двух людей, у которых нет никого, кроме друг друга.

В тот вечер Ася налепила три десятка вареников. Это был ритуал: по четвергам отец заканчивал работать пораньше – он специально брал меньше заказов, чтобы вернуться к семи – и они ужинали вместе. Ася ждала этого дня с нетерпением. Четверг был единственным днём, когда она позволяла себе не думать об учёбе, не грызть конспекты, не переживать о предстоящих зачётах. Просто сидеть с отцом за столом, есть вареники и говорить ни о чём.

Она поставила кастрюлю на плиту, нарезала свежий укроп – тот самый, который вырастила в горшке на подоконнике из семян, купленных за двадцать рублей в переходе метро, – и села ждать. На столе уже стояли тарелки, вилки, солонка и банка сметаны, купленная утром в магазине у дома.

Она смотрела в окно, за которым мелькали огни проезжающих машин. Их дом стоял недалеко от оживлённой улицы, и постоянный гул мотора стал для Аси привычным фоном, как тиканье часов или шум воды в трубах. Она могла отличить звук отцовской машины от других – «Фольксваген» урчал басовито, с небольшой хрипотцой в выхлопной системе. Но сейчас этого урчания не было слышно.

Семь часов. Половина восьмого. Восемь.

Отец никогда не опаздывал. Это было его правилом: если он задерживается, он всегда звонит. Всегда. Даже если задержка на десять минут, он находил время, чтобы набрать номер и сказать: «Дочка, не волнуйся, попал в пробку» или «Дочка, последний клиент, скоро буду».

Ася посмотрела на телефон. Экран был чистым. Она проверила, не отключён ли звук – нет, всё в порядке. Связь есть, интернет работает.

Она набрала его номер. Гудки. Долгие, пустые, такие, какие бывают, когда телефон лежит где-то в сумке и никто не слышит звонка.

Она набрала снова. Ничего.

Третий раз. Четвёртый.

На пятый раз трубку снял незнакомый мужской голос, усталый и равнодушный, как у человека, который слишком часто повторяет одни и те же слова и уже перестал вкладывать в них чувства.

– Алло. Это телефон Николая Ивановича?

– Да, – Ася почувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой, болезненный ком. – А где он? Кто это?

– Я врач скорой помощи. Ваш отец попал в аварию. Он в Городской клинической больнице, реанимационное отделение. Приезжайте как можно скорее.

Ася не помнила, что сказала в ответ. Кажется, что-то вроде «я сейчас буду» или «спасибо». Она положила трубку и несколько секунд стояла неподвижно, глядя на накрытый стол.

Она накинула на плечи куртку – ту самую, старую, с дырками на рукавах, – схватила телефон и ключи и выбежала в подъезд.

Дальнейшее она помнила урывками, как плохо смонтированный фильм, где кадры выпадают, сцены не связываются друг с другом, а звук то пропадает, то возникает снова.

Как она бежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и на третьем пролёте споткнулась, чуть не упала, но удержалась за перила.

Как на улице моросил дождь – мелкий, противный, такой, что пробирает до костей. Как она подняла руку, чтобы поймать машину, и первая же остановилась – старенькая «Лада» с помятым крылом.

– Садись, – сказал водитель, молодой парень с серьгой в ухе и усталыми глазами – видимо, он тоже много работал и мало спал. – Довезу. Не плачь.

– Я не плачу, – ответила Ася и только тогда поняла, что щёки у неё мокрые.

Как в приёмном покое больницы она увидела свои ноги в растоптанных домашних тапках – тех самых, в которых ходила по квартире, и почему-то подумала: «Господи, я в тапках. Я выбежала в тапках». Ей стало стыдно перед медсёстрами, перед другими посетителями, хотя они не смотрели на её ноги – у каждого была своя боль.

Как потом был коридор. Длинный, бесконечный, с люминесцентными лампами под потолком, которые гудели на одной ноте – высоко, монотонно, как назойливое насекомое, от которого не отмахнуться. Запах хлорки и лекарств, смешанный с чем-то сладковатым – может быть, с надеждой, а может быть, со смертью. Ася не знала. Она никогда не могла отличить одно от другого.

Как потом пришёл врач – молодой, с быстрыми движениями и усталыми глазами, в белом халате, на котором не хватало одной пуговицы. Врач говорил что-то про множественные переломы, про травму позвоночника, про операцию, которая нужна в ближайшее время, иначе отец навсегда останется обездвиженным. Полностью. Поясничный отдел, очень серьёзно. Сказал, что отцу повезло – он жив. Но везение закончилось там, где начались цифры.

– Без операции он не встанет, – сказал врач. – Вообще. Никогда. Вы понимаете?

– Понимаю, – сказала Ася. Голос звучал чужой, будто не её. Будто кто-то другой говорил эти слова, а она просто открывала рот.

– Операция сложная, нужны импланты, хороший хирург. Стоить будет... – Он назвал сумму. Ася не запомнила цифр – она запомнила только, что это было число с пятью нулями. Пять нулей.

У неё было три тысячи рублей в конверте на куртку и восемьсот рублей на карте. Ещё немного мелочи в копилке – рублей триста, наверное. И всё.

– Виновник аварии скрылся, – добавил врач. – Если его найдут, будет страховка. Но это не быстро. А время у нас мало.

Врач ушёл. Ася осталась одна в коридоре. Она села на жёсткий пластиковый стул – такие стулья бывают только в больницах и в отделениях полиции, они сделаны так, чтобы на них было невозможно сидеть долго и удобно. Но Ася сидела. Потому что некуда было идти.

Через стеклянную дверь реанимации ничего не было видно – только белый свет и тени, которые двигались туда-сюда. Иногда оттуда выходила медсестра, что-то записывала в журнал, не глядя на Асю. Иногда оттуда слышались голоса – тихие, деловые, без паники. Ася прислушивалась к ним, пытаясь угадать, что происходит с отцом, но ничего не могла разобрать.

Она сидела так, наверное, с час. Может быть, два. Время потеряло смысл.

Потом она заставила себя встать. Ноги были ватными, как будто она только что пробежала марафон. Она пошла в туалет в конце коридора, закрылась в кабинке, села на холодную пластиковую крышку унитаза и заплакала.

Не громко, не надрывно – она научилась плакать тихо ещё в детстве. Она плакала в кулак, закусывая костяшки пальцев, чтобы никто не услышал. Чтобы медсёстры не жалели её, чтобы другие посетители не оглядывались. Она плакала и думала об отце, который лежал сейчас где-то там, за белой дверью, в операционной, привязанный к койке, с трубками в руках. И о варениках, которые остывали на кухне, покрываясь плёнкой из застывшего жира. И о том, что он так и не купил себе лодку.

Она плакала долго. Потом слёзы кончились, и осталась только пустота.

Она вышла из кабинки, подошла к раковине, умылась ледяной водой из-под крана. Посмотрела на себя в зеркало – бледное лицо, красные глаза, мокрые волосы, прилипшие к щекам. Она не узнала себя. Девушка в зеркале была чужой, старой, уставшей.

Она достала из кармана конверт с тремя тысячами. Подержала его в руке. Потом открыла, вытащила купюры – три бумажки, шуршащие, почти новые – и понесла в регистратуру.

– Это пока всё, – сказала она, протягивая деньги. – Я принесу ещё.

Регистраторша, полная женщина с тяжёлым вздохом и вечно недовольным лицом, посмотрела на неё с сочувствием – тем особенным сочувствием, которое бывает у людей, работающих в больницах и видевших тысячи таких же перепуганных девушек с такими же конвертами в руках.

– Деточка, это капля в море, – сказала она. – Операция стоит гораздо дороже. Но я внесу. Ты главное держись.

– Спасибо, – сказала Ася.

Она вернулась в коридор, села на тот же пластиковый стул и продолжила ждать.

В ту ночь она не поехала домой. Она сидела в коридоре реанимации, смотрела на закрытую дверь, прислушивалась к звукам, которых почти не было. Иногда выходила медсестра, иногда заходил врач. На неё никто не обращал внимания – она была частью декораций, ещё одним стулом, ещё одной тенью.

Телефон разрядился. Она попыталась включить его – не загружался. Чёрный экран смотрел на неё пустым взглядом.

Она осталась одна. Без связи, без денег, без плана. Только она, пластиковый стул и белая дверь, за которой был её отец.

В три часа ночи, когда больница затихла и в коридоре остались только гудящие лампы и она, Ася вспомнила про диктофон.

Старый, ещё кассетный, который отец когда-то использовал для записей клиентов в такси – диктовал адреса, чтобы не забыть, записывал важные встречи. Потом он отдал его ей: «Может, пригодится для учёбы, лекции записывать». Она почти не пользовалась им – зачем диктофон, когда в телефоне есть всё необходимое? Но сейчас телефон был мёртв, а диктофон лежал в кармане куртки, тяжёлый, с металлическими углами, поцарапанный от времени.

Она достала его, нашла в темноте кнопку записи. Красный глазок загорелся – маленькая точка света в огромной пустоте коридора.

– Сегодня моего отца сбила машина, – сказала она в тишину. Голос был хриплым, срывающимся. – Он лежит в реанимации. Ему нужна операция, а у меня нет денег. Я не знаю, что делать.

Пауза. Только гул ламп и где-то далеко – шаги ночной медсестры.

– Он никогда никого не обидел. Он просто работал. Вёз людей по их делам, возвращался домой. И кто-то решил, что его жизнь ничего не стоит.

Она замолчала, не зная, что ещё сказать.

– Почему? – спросила она наконец. – За что?

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Лампы гудели. Где-то за стеной застонал пациент. Ася выключила диктофон и спрятала его в карман.