Мария Косовская – Знакомое лицо (страница 8)

– А почему я неряха? – спросила я, чтобы отвлечь себя.

– Посмотри как ты одета? Шарф какой-то вылинявший. Ботинки… сколько им лет? Я бы приодел тебя. Если разрешишь.

– Нет.

– Дуешься, как моя дочь.

– Я не неряха, я экономлю, – возмутилась я. – Бережное потребление – слышал?

– Бред.

– Вань!

– А?

– Мы не будем любовниками.

– Почему?

– Я не хочу.

Ты помрачнел. Лицо загрубело, залегли и потянули вниз морщины.

– Но мы можем общаться. По-человечески. Как ты хотел.

– Зачем?

– Не знаю. Поддерживать друг друга. Будешь жаловаться мне на жену, хвастать успехами дочери. А я обещаю, что буду с тобой честна. Между нами же все отболело?

– Некоторые вещи не могут отболеть.

Я придвинулась к тебе, взяла за подбородок, повернула и приникла к губам. Ты дернулся, но не отвернулся. Я чувствовала, что ты едва терпел. Когда я выпрямилась, ты сидел с закрытыми глазами, по щеке сползала слеза.

Я ехала домой обычным «экономом»: велюровый салон, приторный синтетический аромат, под ногами газеты «Метро». Водитель постоянно переключал станции, по которым крутили одинаково тупые современные песни. Но меня это не раздражало. Он смотрел в навигатор, курил в окно, звонил кому-то по телефону – и ни разу не обратился ко мне. Я ощущала себя в одиночестве, было время подумать перед тем, как я приеду домой, лягу в постель, а утром скажу, что выпила лишнего с коллегами в пабе, и мы орали в караоке и танцевали до одури. Я буду врать, чувствуя, как дрожит что-то тонкое, неустойчивое внутри, внутренний компас, который долгие годы показывал в одном направлении, а теперь сбился, запутался и дергается, будто сошел с ума, а я уговариваю его уняться, пытаюсь внушить бессмысленному, как животный инстинкт, чувству, что главное – здравый смысл. Надо претвориться, что ничего не было, что ты никак не вмешивался в мою жизнь. И тогда можно жить дальше размеренной семейной жизнью, которая так устраивает меня.

А ты? Что будешь делать ты? Ни тогда, двадцать лет назад, ни теперь у этих отношений не было шансов. Что же тогда есть? Тонкая и болезненная струна, вот уже столько лет натянутая между нами.

После той ночи ты несколько раз писал, создавая секретные чаты в Телеграмме – опасался, что за тобой следят конкуренты и жена. Разговор всегда начинался с замаскированных под работу деловых вопросов. Удостоверившись, что с тобой разговариваю именно я, ты звонил. Шпионские предосторожности меня смешили. Ты говорил, что я ничего не понимаю, у жены чутье, и малейшее доказательство неверности будет стоить тебе половину бизнеса и возможности видеть дочь. Если бы я не знала твой голос, решила бы, что звонят разные люди – настолько менялись твои настроения, цели и даже манера говорить. Сперва ты хотел взять меня на работу в свой филиал в Москве: обсуждали должность, график, зарплату. Я не давала согласия, хотя предложение было заманчивым по деньгам, но с таким размытым кругом обязанностей, будто ты нанимаешь не сотрудника, а содержанку. Потом ты вдруг передумал, сказал, что это «палево», и меня ни в коем случае нельзя «светить» перед сотрудниками твоей конторы. У тебя появилась новая идея фикс – я буду писать твой парадный портрет в мантии юриста, в которой ты когда-то получал диплом. Эта идея мне не нравилась еще больше, чем предыдущая. Но тебя, кажется, не беспокоил мой отказ, ты продолжал строить планы, искал студию и обещал хорошо платить. Потом вдруг испугался и предложил денег просто так, правда, сказал, что надо подписать какую-то «бумагу». Я не могла понять, шутишь ты или всерьез? Все это казалось абсурдом, будто мне названиваешь не ты, а какой-то психически нездоровый миллионер. Однажды ты позвонил среди ночи, без всяких предосторожностей, и развязным голосом потребовал приезжать, потому что созрел для бескорыстной любви, которая возможна только здесь и сейчас – или никак иначе. Стоя босиком на холодном полу темной кухни я кое-как шепотом отшучивалась от тебя. Я понимала твою жену, ты был слишком сложен: пил, впадал в странные состояния, разговаривал с самим собой, – был невыносим.

Потом ты пропал на полгода. Думая о тебе, я пыталась разгадать тебя, как ребус. Загадка мне не давалась, и я забывала тебя.

Второй раз мы встретились в конце сентября, в мой день рождения. Не знаю, помнил ли ты о нем, или напомнили соцсети. Ты прислал сдержанное деловое поздравление и предложил встретиться, назвав время и ресторан.

Когда я пришла, ты уже ждал. На столе стоял изысканно упакованный, букет. Такой стоил тысяч двадцать.

– Зачем? Я же не могу его забрать, – мне было жаль, что ты зря потратил деньги.

– Скажешь, что подарили на работе.

Мы обнялись и соприкоснулись лицами, обозначая поцелуй. Я заметила, как дернулась твоя голова, чтобы избежать случайного прикосновения губами.

– День рождения уже прошел. Коллеги подарили пять белых хризантем.

– Скажи, что какой-то мужик у метро ждал девушку, она не пришла, и он отдал букет первой встречной.

– Я не сумею так убедительно соврать.

Ты сидел, нога на ногу, соединив пальцы рук в жесте уверенности – элегантный мужчина, сошедший с рекламы «Бизнес-молодости».

Если бы я не знала, сколько у тебя странностей, подумала бы, что передо мной образец рациональности и здравого смысла.

– Выглядишь так, будто у тебя новый психотерапевт, – пошутила я.

– Ха! Угадала.

Нам принесли меню – несколько крафтовых, приятных на ощупь картонок, скрепленных какой-то затейливой скобой. Я огляделась. Ресторан был из дорогих, с трудно-произносимым иностранным названием, вышитым на тканевых, сложенных прямоугольником салфетках. Я вспомнила, как, работая официанткой, скручивала плотно накрахмаленную ткань в рулон, отгибала ровным треугольником верхний угол и старательно устанавливала неустойчивую конструкцию в строгую вертикаль на сервировочной тарелке. Здесь так не заморачивались, и от этого место казалось более дорогим. Оно эпатировало простотой. Темные лакированные поверхности, подсвеченные мягким светом, льющимся из скрытых источников, крупные глубокие кресла на простых, как у табуреток, ножках и тонкие, благородно вытянутые серебряные приборы. Уходя, официантка бросила удивленный взгляд на мои кроссовки, которые я купила на «Вайлберис» за пятьсот рублей. Я спрятала ноги под стул, чувствуя себя все более неуютно.

– Помнишь, как мы издевались над гостями в «Беллз»? – зачем-то спросила я. – Когда кто-то съедал салат с тарелки с горячим, говорили «украшения жрет». Или «нищеброд с голодного края».

– Нет.

– А помнишь, как называли тех, кто ждал, пока в бокале подтает лед, а потом высасывал воду?

– Не помню.

– Ледососы, – я старалась тебя рассмешить. – Представляешь, я когда прихожу в ресторан, до сих пор представляю, как меня высмеивают официанты.

Тебе принесли хайболл, полный виски.

– Прости, я себе уже заказал, – ты достал из кармана бумажный квадратик и разорвал. Внутри оказалась маленькая спиртовая салфетка. Ты вытер хайболл по краю, изнутри, снаружи, и только после этого поднес к губам. Сделав несколько жадных глотков, ты звонко ударил дном о столешницу, лед в стакане звякнул.

– Понеслось, – сказал ты.

В твоем тоне было что-то болезненное, будто ты долго сдерживался, и наконец отпустил.

– Ты как?

– Зашибись, – и ты начал говорить о своей жене. Я сидела и слушала.

Юля хотела развода. Тебя злило, что ты не сможешь, когда захочешь, видеть дочь, которая была для тебя смыслом жизни. Рассказывая, ты вел себя дёргано: оглядывался, ерзал в кресле, протирал спиртовыми салфетками стол, приборы и даже тарелку. Около тебя скопилась куча использованных влажных салфеток, и ты нервничал, что официантка не торопится их убрать. Еще ты много пил, будто решил как можно скорей напиться. Алкоголь затормаживал тебя, из движений пропадала тревожная резкость, ты оседал, становился размашист, игрив. Вскоре я почувствовала, как твоя нога под столом раздвигает мне коленки.

– Опять хочешь плюнуть в мой бокал, – пошутила я. – Хорошо, что в этот раз я не пью.

– Да, кстати, очень жаль. Давай, может, немного? У них есть приличное вино.

– Нет.

– Анастасия, вы такая зануда! Нет ничего хуже трезвой женщины.

– Есть. Пьющий мужчина.

Ты скривил лицо и передразнил мою нравоучительную гримасу.

– В гостиницу ты со мной не поедешь, правильно я понимаю? – спросил ты.

– Правильно, – я невольно, с неосознанным сожалением вздохнула.

– Не грусти, Настька. У тебя еще тридцать минут, чтобы передумать. До тех пор, пока нам не принесут горячее.

– А потом что?

– А потом я напишу другой девушке, не столь принципиальной.

– Пиши сразу. Я не поеду. И вообще, ты знаешь, я хотела тебе сказать, что никогда не любила тебя как мужчину. Моя привязанность к тебе похожа на материнскую. Не знаю, веришь ли ты в прошлые жизни или нет, но если, предположим, они были, то в одной из них, мне кажется, я была тебе мамой.

– Ты всегда отличалась изощренной изобретательностью, когда хотела меня послать.

– Жаль, что ты именно так это видишь.

– Мда… А мне плевать. Знаешь, мой новый, как ты выразилась, психотерапевт, посоветовал мне один прием. Он сказал, что можно избавиться от болезненной привязанности к женщине, если что-то ей подарить. Так что у меня для тебя подарок.

– Как в прошлый раз? Воображаемые трусики в номере? Ну уж нет.