Мария Косовская – Смотри, как я ухожу (страница 9)

Иногда приходили другие деревенские пацаны: Кривой, Тазик, дурачок Никитка. Их напаивали и выгоняли. Приходила Олька Пискунова, светловолосая, с крупными чертами, всегда как бы опухшая от слёз и неустроенной жизни. Из её рассказов Дашка поняла, что мать у неё бухала и Олька часто сбегала из дома. Богданов, чьи родители на всё лето уехали в город на заработки, пускал её ночевать. Что-то между ними было, но Дашке не хотелось вникать, со своими бы страданиями разобраться. Пискунова выпивала пару рюмок и пускалась в воспоминания: как резала вены и скорая её едва спасла, потому что долго ехала из Оренбурга; как её изнасиловал дальнобойщик, когда автостопом добиралась до соседнего села; как бухая мать выгнала без обуви на мороз. Рассказывая, Пискунова смотрела на Богданова, ожидая его сочувствия. Он хмурился и просил:

– Не трындела бы ты. Иди домой.

Лицо её грустнело, губы оплывали, будто она собиралась плакать, но она слушалась и шла к двери.

После первого её такого представления Дашка, потрясённая, спросила:

– Это правда?

– Что? – Богданов подсаживался к ней.

– Что она рассказывала.

– Да она придурошная, как и её мать. – Челюкин сдавал карты, они играли с Юлькой в дурака на раздевание. Юлька уже проиграла серёжки.

Богданов закидывал на Дашку свою большую, тяжёлую руку и смотрел на неё как на пирог, который собирался съесть.

После ухода всех лишних Юлька с Челюкиным и Богданов с Дашкой принимались целоваться. Для интереса Дашка представляла, что целуется с Челюкиным. Но у того губы были другие – тонкие. А у Богданова большие, похожие на пельмени. Целуясь, он причмокивал. Это мешало сосредоточиться на воображении.

– Подожди, подожди, – Дашка отодвигала его от себя, – давай поговорим.

Он бессмысленно смотрел на неё, словно в голове у него вместо мыслей был влажный пар. Говорить в такие моменты он был не способен. На соседнем кресле сидели Юлька с Челюкиным. Дашка невольно задерживала взгляд на них. Челюкин, продолжая целовать Юльку, подмигивал ей.

«А что если Челюкин любит не Юльку, а меня? – думала, целуясь с Богдановым, Дашка. – А с Юлькой он просто из-за обстоятельств. Они же мутили ещё до моего приезда». Мысль эта казалась Дашке верной. Разве может быть, что она чувствует странную болезненную тягу, а он – нет? Ну а Юлька? Что Юлька? Легче было просто не думать о ней.

Нацеловавшись, Челюкин и Юлька шли в дальнюю комнату, за печку. Перед уходом Юлька неизменно показывала Богданову кулак:

– Чем пахнет?

Богданов, наэлектризованный и одновременно размякший, отталкивал её руку.

– Смотри, ей четырнадцать.

– Да понял я, понял.

И Богданов охолаживался, отстранялся, сам начинал какой-нибудь дурацкий разговор. Дашка же с тоской смотрела на темнеющий проём двери, где скрывались Челюкин и Юлька, ей становилось скучно и хотелось домой.

Как-то Дашка возвращалась в дом из туалета, который у Богдановых был на улице. Войдя в сени, она скинула сандалии и услышала странный звук. Тихое, жалобное поскуливание. До неё как-то не сразу дошло. Юлькин голос стал неузнаваемым. Будто вскрикивала раненая птица. Дашка стояла и слушала, по телу ползали тошнотворные мурашки. В сенях вдруг отвратительно запахло луком. Стало тяжело дышать. И одна только мысль осталась в голове: отчего Юлька так странно стонет?

Лето близилось к окончанию, шла вторая половина августа. Скоро должна была приехать мать, но Дашка старалась не думать об этом: ей не хотелось вспоминать, что есть другая, городская жизнь. В субботу собирались в соседнюю деревню на дискотеку. У Дашки было на такой случай короткое бархатное платье, обтягивающее фигуру.

Любовь её после той ночи изменилась, переплавилась, наполнилась болезненной горечью оттого, что уже невозможно воображать поцелуи, не вспоминая Юлькины постанывания, запах лука и сумрак сеней. И всё же Дашка хотела, чтобы Челюкин увидел её в этом платье, которое она берегла специально для такого случая.

Днём в субботу Дашка помогала бабушке: подметала пол в доме, вытряхивала половики, рвала поспевшие арбузы на бахче и раскатывала на вареники тесто, а потом лепила конвертики с тёртым картофелем, из которого вытекал, расквашивая уголки, тёмный сок. Дашка удивлялась скорости и сноровке бабушкиных заскорузлых пальцев, которыми та скрепляла тесто, не давая начинке выпадать.

– А сестра твоя где? Гуляет?

– Гуляет.

Юлька действительно пропадала с самого утра.

– Грустишь чего? – бабушка жалостливо на неё посмотрела, продолжая лепить вареник.

– Про маму думаю. Как она там?

Бабушка ничего не сказала. Как-то однажды мама призналась Дашке, что никогда не чувствовала себя по-настоящему любимой: ни в детстве, ни сейчас.

– Бабушка, ты волнуешься за маму? – спросила Дашка.

– А то как же. Думаю кажный день. Она ж мне доча.

– А ты знаешь, как её папа обидел?

– Ну что ж, что обидел. Бывать. А всё равно куда иголка, туда и нитка.

– Нет, бабушка. Теперь не так. Жизнь изменилась, – обиделась за маму Дашка.

– Куда мне знать? Пять классов школы. Необразованна я.

Вернулась с выпаса корова, и бабушка ушла доить. На Дашку, оставшуюся в одиночестве, напало томительное предчувствие, от которого хотелось мечтать и ничего не делать. Она пошла к берёзе, легла на ствол, обняла его и посмотрела на воду, которая казалась свинцовой и притягательной. Сам собой перед глазами появился Челюкин, будто она обнимала его, а не берёзу. Вместо коры – его губы. Гладкость ствола – щека. И они проваливаются вдвоём в темноту, опрокидываются и летят в пропасть.

– Спишь, что ль? – Рядом с обрывом сидела на корточках и курила Юлька. Она смотрела на другую сторону реки, где расстилалась безлюдная степь, высились холмы на горизонте, на них лежали розовые облака и светлела жёлтая полоса заката, которая огибала весь горизонт. Короткие волосы Юльки трепал ветер. Широкие казахские скулы, вздёрнутый нос и глаза, привыкшие щуриться от солнца. Юлька была такой красивой и чужой, непонятной. Нет, никогда Челюкин не предпочтёт её Юльке.

– Ты любишь Челюкина? – спросила Дашка.

Юлька затянулась, выпустила дым колечком.

– Я в любовь не верю.

– Почему?

– В ней смысла нет. Одни слова.

Она щелчком пальцев кинула в реку бычок, он упал на воду, сделал оборот и исчез в пучине.

– Пойдём, – грубовато сказала Юлька. – Эти через час приедут. А ты начнёшь сейчас чёлку начёсывать, ресницы красить.

Когда неслись на двух мотоциклах в соседнюю деревню, Дашке было весело. Ночной тёплый воздух плотным потоком обтягивал шею и лицо, задувал под джинсовую куртку и холодил колени. Дашка, высовываясь из-за спины Богданова, визжала от восторга. В глаза попадала мошкара, и Дашка пряталась.

Соседняя деревня оказалась страшной. Ни одного фонаря даже на центральной улице. Темнота враждебно топорщилась силуэтами домов. Остановились у дома без окон, над входом висел зелёный фонарь, в его свете мелькали тёмные, похожие на насекомых фигуры.

Дашка слезла с мотоцикла и, разминая затёкшие плечи, вышла под свет фар.

Челюкин заржал своим высоким издевательским смехом. Дашка, ослеплённая, не поняла, в чём дело. Подошла Юлька, поднося зеркальце и тоже давясь от смеха. Дашка заглянула в него. Волосы сбились колтуном и стояли, как раздёрганный ветром стог сена, по лицу расходилась к ушам тёмными полосами тушь.

– Господи, какой ужас! – Дашка, униженная тем, что и Челюкин, и Богданов увидели её такой, присела на корточки и поползла в тень за мотоцикл. Челюкин хохотал. Богданов тоже не выдержал и хмыкнул.

– Говорила я тебе, нечего так краситься, – Юлька присела рядом, доставая носовой платок. – Всё равно не видит никто. Темень такая.

Дашке стало плохо, даже затошнило. Она так старательно наряжалась, красилась и накручивала плойкой волосы. Приготовление заняло полтора часа. И пожалуйста – такой стыд. Она всхлипнула.

– Эй! Чего? Подумаешь, тушь потекла. Делов-то, – Юлька оттирала платком полосы на Дашкиных щеках.

– Как я на дискотеку пойду?

– Не парься. – Юлька плюнула на край платка. – Ща всё сделаем. Будешь принцесска.

У Юльки волосы тоже торчали в стороны, но не колтунами: она не использовала лак. Да и лицо было обычным, без косметики. Ребята чем-то гремели в темноте.

– Будете пить? – Челюкин заглянул в круг света.

– Бли-и-ин! Уйди! – закричала Дашка.

– Подожди там. Мы пару минут.

– Да чё я, крашеных малолеток не видел? У меня пугало на бахче такое же стоит.

Слышно было, как он сделал глоток и шумно выдохнул.

– Дай мне, – Дашка встала и потянулась к бутылке. Он пожал плечами и дал.

Дашка сделала четыре больших глотка. На пятом Юлька отняла бутылку.

– Э, ты чё? Хорош! Куда тебе столько?

– Закусь нужна? – Богданов протянул яблоко. Дашка откусила.

– Малолетка в разнос пошла, – Челюкин налил в появившуюся у него в руках алюминиевую кружку. Подмигнув Юльке, снова протянул кружку Дашке.