Мария Конопницкая – О гномах и сиротке Марысе (страница 6)
Погибли все его предсказания и расчёты!
Чернильная река залила книгу.
Что теперь делать? Как явиться к королю?..
Так хорошо, так складно высчитал — и всё насмарку!
Несчастный летописец ломал руки. От горя у него последний разум отшибло. Теперь уж он совсем запутался: пришла весна или нет?..
Наступил полдень, наступил вечер, а он всё стоял да стоял на том же месте.
На небе, румяном от зари, загорелись первые звёзды; над полями и лугами разлился аромат цветов. Юная красавица дошла уже до опушки леса, и под её босой ногой расцвёл первый ландыш.
В поход отправляется Хвощ
I
Между тем съестные припасы в Хрустальном Гроте подошли к концу, и гномам стали выдавать в день всего по три горошины на брата. Тут, конечно, пошли обиды, ссоры, даже потасовки, как всегда бывает, когда доймут холод да голод.
Что ни день, то скандал.
То Сморчок с Букашкой сцепятся, то Петрушка с Кузовком, то Соломенное Чучелко с Волчьим Табаком, а то все вместе свалку устроят, пока не выскочат Хватай с Запираем и не засадят всю компанию в кутузку.
Но больше всех шумел, проклиная свою судьбу, Хвощ. Ел он за четверых, но всё время ныл, что голоден.
С этим Хвощом приключилась однажды удивительная история.
Дело в том, что гномы не всегда под землёй прячутся. Они не прочь и в деревне пожить, за печкой или под полом. И если нерадивая хозяйка горшка не накрыла, сора из избы не вымела, пряжу бросила где попало, творога не откинула вовремя, помоев не вынесла, цыплят не пересчитала, проказники гномы тут как тут: в борщ мух набросают, сор из углов по всему полу расшвыряют, творог съедят, нити на мотовиле перепутают, кур из курятника выпустят, вёдра опрокинут, набедокурят, накуролесят — и шмыг за печку!
А бывает и так. Оставит баба ребёночка в колыбели, а сама побежит к соседке лясы точить. Тут уж гномы не зевают — сейчас ребёночка своим подменят, к себе утащат, вырастят и заставят на себя работать.
Гном-подкидыш не растёт, только голова у него пухнет да тяжелеет; зато прожорлив он — никак не накормишь досыта!
У одной крестьянки был сыночек Ясек, прехорошенький мальчик.
Волосы как лён, глазки — василёчки, губки — малинка. Здоровенький, весёлый, резвится, как рыбка в воде. А уж заплачет — значит, неспроста. И хоть жил-то на свете всего полгода, а уже улыбался матери, тянулся к ней ручонками и щебетал, как птичка.
Но матери не сиделось дома, она то и дело к соседкам бегала — язык почесать. Тут постоит, там посидит и до того заболтается, что про всё забудет: и про горшки немытые, и про бельё нестираное — про всё на свете, даже про Ясека своего.
Вот однажды прокрались к ней гномы в избу, смотрят — дверь настежь, хозяйки нет, в углах поросята роются, а в колыбельке ребёночек плачет. Недолго думая схватили они ребёнка и утащили к себе, а в колыбель Хвоща подложили, начисто сбрив ему бороду.
Воротилась мать — глазам своим не верит: что это с ребёнком? Голова дынькой, личико в морщинах, пучеглазый, ножки коротенькие, как у утёнка.
Испугалась баба.
— Тьфу! Сгинь, пропади, нечистая сила! — говорит, а сама глаза протирает: думает, может, привиделось.
А ребёночек ну орать:
— Есть хочу!
— Ясек! Ясечек! — уговаривает мать.
А он поглядывает на неё исподлобья и знай верещит:
— Есть хочу! Есть хочу!
Накормила она его, укачала: авось теперь заснёт.
Но не тут-то было! Только отошла от колыбели — он опять в крик:
— Есть хочу! Есть хочу!
И так раз десять до вечера. Мать ума не приложит: что за напасть, почему Ясек таким обжорой стал?
Сунула ему в одну руку кусок хлеба, в другую — морковь, уснул.
Но на другой день спозаранку опять за своё:
— Есть хочу! Есть хочу!
«Волк тебя сглазил, что ли? Никак не наешься!» — думает мать. Кормит подкидыша, а сама удивляется: что с Ясеком? Бывало, меньше воробышка съест, а теперь никак не накормишь.
Ни на шаг от колыбели не отойти — стой да пихай ему в рот. А он чавкает, как старикашка, лягушачьи глаза выпучил, на себя не похож — словно подменили.
Прошёл день, другой, прошла неделя. Стала крестьянка примечать: оставит что-нибудь в горшках, а сама из дому отлучится — кто-то всё подчистую съедает: и горох и клёцки.
— Вот чудеса! — охает она, теряясь в догадках.
Сначала на кота подумала. Отлупила его, заперла в чулан и ушла. Воротилась домой — горшки пустые, сковорода вылизана, заправки как не бывало. Отперла чулан — кот сидит, как сидел, только мяучит жалобно и бока ввалились от голода. Ну, если не кот, значит, Жучка!
Жучкой чёрную собачонку звали, которая хату сторожила. Схватила хозяйка палку — и ну её отделывать. Лупит и приговаривает: «Вот тебе! Вот тебе! Получай!» Собачонка визжит от обиды, от боли, скулит, извивается, а деться некуда — сени заперты. Наконец умаялась хозяйка и отшвырнула палку в сторону. Бедняга Жучка, поджав хвост, с жалобным визгом уползла в хлев и там до самого вечера зализывала бока.
На следующий день крестьянка заперла кота и Жучку в чулан, поставила горшки в печь и пошла к соседке.
Посидела, поболтала, вернулась — а дома сущий ад!
Кот с собакой в чулане дерутся — только шерсть клочьями летит; печь открыта, горшки пустые, сковородка блестит, будто её вымыли, а младенец в колыбели орёт, надрывается.
Схватилась крестьянка за голову. Но потом взяла её злость, сжала она кулаки и говорит:
— Погоди ж ты, вор проклятый! Я не я буду, коли тебя не подстерегу!
И подошла с этими мыслями к подкидышу, который орал благим матом.
Кормит бедная мать ребёнка, а у самой слёзы градом катятся: не узнать Ясека! Раньше, бывало, сядет с ним на порог, и, кто ни пройдёт, все на него любуются: другого такого мальчика во всей деревне не сыскать! А теперь с этаким страшилищем и людям на глаза показаться стыдно.
Не улыбается, не лепечет, ручонками к материнским бусам не тянется, лежит одутловатый, морщинистый, лысый, точно старикашка.
И расти не растёт, одна голова наливается, большущая, тяжеленная, как дыня.
Одно слово — урод!
Уж чего-чего она не делала, чтобы порчу отвадить: и три уголька раскалённых, три крошки хлебные в воду бросала; и в бузинном отваре его купала — верное средство от дурного глаза; и барашками с вербы окуривала, и щепой трухлявой ивы, что на распутье растёт, — ничего не помогло. А тут ещё и в хозяйстве убыток! Еды на двух мужиков наварит, а домой вернётся — есть нечего.
— С ребёночка что взять, — говорила несчастная женщина. — Но уж вору этому я не спущу! Ни за что не спущу!
II
На другой день наварила она горшок капусты и горшок гороха, нажарила целую сковороду свиных шкварок, поставила в печь, закрыла её, покормила рабёнка, взяла с собой кота и Жучку и ушла.
Но ушла недалеко — схоронилась за углом и подглядывает в окошко.
Видит — приподнялся ребёночек, сел в колыбели, озирается по сторонам: нет ли кого в избе? Потом выкарабкался из колыбели — и шасть к печке! Подошёл, открыл заслонку, потянул носом, жмурясь от удовольствия — очень уж вкусно шкварками запахло, — и стал искать ложку. А ложки были высоко, на полочке, никак не достать. Вот он влез на сундук, взял ложку побольше, выдвинул из печи горшок с капустой, шкварками заправил, добавил гороху и давай уплетать за обе щеки.
Тут крестьянка струхнула не на шутку, руками всплеснула и побежала за соседкой.
Воротились обе, видят — в горшках уже на донышке осталось, а он всё сопит да уплетает.
Съел капусту, съел горох, поскрёб ложкой по дну, наклонил сковородку, вылизал, задвинул горшки в печь и стал, как хозяин, по избе расхаживать, во все уголки заглядывать.
Крестьянка даже зубами заскрипела. А он себе похаживает, глазами шарит. Нашёл яйцо под кошёлкой, смотрит, как на невидаль, головой огромной качает.
— Семьдесят семь лет живу на свете, — бормочет, — а бочки без обручей не видывал!
Тут соседка сразу смекнула, что это гном.
— Что ж, — говорит, — сорви ветку берёзовую да угости его хорошенько и на помойку выкинь. Как начнёт он там голосить, принесут тебе гномы Ясека, а этого урода назад заберут.