Мария Конопницкая – О гномах и сиротке Марысе (страница 24)
Она заморгала голубыми глазками, подошла ближе и прошамкала:
— Что тут у вас приключилось?
А гномы в ответ:
— Ах, наш музыкант лопнул! Спасите, бабушка, нашего музыканта!
Покачала старушка головой, подняла одну лягушачью лапку, отпустила, подняла другую — мёртвый. Даже ухо своё старое к грудке приложила, слушает.
Послушала, послушала — и улыбнулась… Жизнь ещё теплилась в бедняге. Подняла голову старушка и говорит:
— За тремя горами, за тремя морями стоит избушка на курьих ножках — нет к ней дорожки; ну-ка, слетай одним духом, принеси иголку с золочёным ухом да шёлку катушку — спасём квакушку!
Кинулся Петрушка со всех ног к Петровой хате и просит ласточку:
Защебетала ласточка, согласилась.
Вскочил на неё Петрушка — фьюить! Только его и видели! Будто ветром сдуло.
А старушка наложила крест-накрест веток, развела костёр, сварила зелье и намазала им лягушку. Помогают ей гномы кто как может: один хворост тащит, другой огонь мешком раздувает, третий горшочек с зельем держит. Сам король Светлячок Вродебарину голову поддерживает и всякий раз, как взглянет на него, жемчужные слёзы роняет.
Не прошло и минуты — над долиной мелькнула тень: это быстрокрылая ласточка вернулась.
Соскочил с неё Петрушка проворно, поблагодарил и подал старушке иголку и катушку шёлка.
Старушка достала очки, на нос нацепила, продела шелковинку в иголку и принялась зашивать несчастную лягушку. Обступили её гномы, шеи повытянули, на цыпочки встают, через головы заглядывают. А старушка сшила лопнувшую кожу, сунула под нос Вродебарину стебель дягиля и дунула три раза.
Лягушка как чихнёт! Будто из пушки выпалили!
Гномы с перепугу врассыпную бросились. А Вродебарин приоткрыл один глаз — опять закрыл, приоткрыл другой. Приподнялся, сел, глазами ноты ищет. Схватил, рот разинул — вот-вот запоёт.
Но из раскрытого рта не вылетело ни звука. Разинул ещё шире — ничего. Только тихий, чуть слышный писк.
О несчастный Вродебарин! Никогда тебе не сравняться с великим музыкантом Сарабандой!
У царицы Татр
I
Три дня и три ночи шла Марыся к царице Татр.
В первый день шла она лугами, полями. Необозримое море трав, хлебов, благоухающих цветов расстилалось перед нею, радуя взор. Целый день вокруг шумели колосья, шелестели травы, шептали цветы:
«Сиротка Марыся… Сиротка Марыся…»
И рожь расступалась перед ней, словно ветер раздвигал её своими огромными крылами. Марыся входила в этот серебристый лес колосьев, и юбчонка её мелькала в нём, как василёк. Шла, протягивая руки, и шептала:
— Веди меня, полюшко, веди к царице Татр!
И поле вело.
Борозды, орошённые жемчужной росой, протягивались перед ней, затканные душистыми цветами межи звали вперёд, мягкие, устланные незабудками тропки манили вдаль, жаворонок, трепеща серыми крылышками, пел:
«Туда, сиротка Марыся!»
Дикие груши склонялись к маленькой путнице, приглашая посидеть в тени; межевые холмики звали отдохнуть под цветущим терновником; чёрный крест на перекрёстке под тремя берёзами простирал к ней свои деревянные рамена. В полях всё звенело и пело — птицы, мушки, пчёлы, кузнечики:
Широкие, бескрайние просторы кругом, а среди них там и сям прикорнули тихие деревушки, чернея избами, белея низенькими мазанками.
Куда ни кинешь взгляд — всюду на зелёных пастбищах стада, табуны лошадей; на пригорках, как снежные комья, белеют овцы.
Призывные звуки свирели будят эхо, далеко разносясь в чистом воздухе, а небо синее-синее…
За Марысей семенил Хвощ, и его красный колпачок кивал, как цветок мака среди зелёных лугов и полей.
Гном задирал нос, воображая, будто это он ведёт девочку. А на самом деле
На другой день Марыся вступила в край прохладный и сумрачный, где царили зеленоватый полумрак и глубокая тишина, — в край лесов.
Развесистые, узловатые дубы её обступили, широко растопырив сучья, шелестя тёмно-зелёной листвой, и чёрные, неподвижные сосны с каплями янтарной смолы на стволах. Среди сосен белели берёзы, трепеща мелкими листочками; стояли задумчивые грабы, на которых посвистывали дрозды, а по сырым низинкам кустилась томимая жаждой калина.
Шла Марыся по лесу, как по огромному храму, своды которого опирались на тысячи колонн, а пол устилал мшистый ковёр, шла, а сверху, сквозь листву, солнце сыпало на неё пригоршни золотых бликов.
Глубокая тишина пугала её, и она шептала: