Мария Колесникова – Перстень вьюги (страница 14)
— Непонятно. Нелогично. Абсурдно.
Дягилев в запальчивости бухал кулаком по столу:
— Черт возьми! Хотел бы я жить в мире, где все понятно, где все логично, где не нужно думать, где можно жить припеваючи, решая задачки…
Разумеется, в споре всегда побеждал Мартин — ведь он не был фантазером. Дягилев фантазировал. Его всегда интересовали формы мышления людей самых различных профессий, специальностей — будь то писатель, художник, композитор, математик, химик, физик, психолог. В этом крылось многообразие культуры, интеллекта. А разве та машина, которую они задумали строить, не напоминает чем-то фантастическую машину времени? Пусть она не отправит никого ни в будущее, ни в прошлое, но прибор позволит проверить так называемые парадоксы, не дающие покоя целому поколению физиков.
Весь последний год они бились над проблемой… А может быть, на проблему следует взглянуть с другой стороны; главная загвоздка в строгой фокусировке потока частиц. Дело даже не в этом… Частица должна ускоряться переменным электрическим полем с изменяющейся частотой, а удерживаться на орбите постоянного радиуса с помощью переменного магнитного поля…
Дягилев вскочил и ударился головой о крышку люка. Искать в течение года и найти именно сейчас, в столь неподходящей обстановке… Клочок бумаги и карандаш — больше ничего не нужно. Завтра же сообщить Суровцеву, где бы он ни был. Невиданная победа. Все, что было до этого, полетит к черту. Новый принцип ускорения. Бесконечно повысить предел достижимых энергий… Не миллионы, а десятки миллиардов электрон-вольт! Вот оно, что требовалось… Ребята, когда узнают, сойдут с ума от радости…
— Вы, оказывается, способны впадать в транс. Вычислением занимаетесь? Не разбудили — вам же хуже.
Голос Наташи отрезвил Дягилева. Она сидела с широко открытыми глазами и наблюдала за ним.
— У вас нет карандаша?
— Глядите!
Из-за кустарника выползала автоколонна. Смутные силуэты проступали сквозь пелену снега. Дягилев забыл все. Коснулся щекой ледяной ложи, прицелился и ударил в мотор головной машины. Темные фигурки соскакивали с машин и исчезали в кустарнике. Лопался морозный воздух. Дягилев спокойно выбирал цель и нажимал на спусковой крючок. Ведь это был его экзамен. Он видел, как от зажигательной пули вспыхнул грузовик, как стали рваться снаряды в кузове. Загорелась вторая машина.
— Молодец, Николай! А теперь — ходу!..
Да, пора было убираться подобру-поздорову.
Они выпрыгнули из танка и поползли по лощине. Эта лощина, как они знали, не простреливалась. Каких-нибудь четыреста шагов… Но вражеские солдаты, видно, опомнились. Засвистели пули, посыпались мины. Каждый раз, когда Наташа застывала на месте, Дягилевым овладевала тревога. Они барахтались в рассыпчатом снегу, руки и ноги отказывались повиноваться.
— Обходят… — крикнула Наташа.
— Ползите, а я задержу…
— Убирайся, дурень! Нашел время для рыцарства.
Но в нем уже заклокотало возмущение. Теперь хозяином положения был он, а не эта хрупкая девчонка, его инструктор, вообразившая, что она в ответе за все, и за эту вылазку, и за жизнь своего ученика. Он больше не был учеником.
— Не мешай мне! — заорал он. Больше он не замечал ее. С неожиданно обретенным спокойствием сажал на мушку темные фигурки и видел, как они падали в снег. В этом сейчас был смысл всего. Потом он швырял гранаты. Он не боялся смерти. Только бы Наташа добралась до спасительной лощины.
Кто-то рядом бросил гранату. Дягилев покосился, увидел Черемных и заскрипел зубами. Значит, не послушалась… Не послушалась безумная Наташка…
Взметнулся снег вперемешку с комьями земли. Черемных уткнулась лицом в сугроб. Справа совсем близко застрочила пулеметная очередь.
«Свои!.. — догадался Дягилев. — Теперь не пропадем… Теперь не пропадем…»
МАРТИН ЛААР
Еще не оправившийся от контузии, Дягилев тупо и равнодушно выслушал сообщение: Черемных отправили в Ленинград, в госпиталь. Раздробило плечевую кость. Потеряла много крови…
Только позже он почувствовал невыносимую тоску и боль в сердце. Жизнь показалась бессмысленной. В глубине мозга настойчиво стучали слова, стихи. Блок. Она любила их читать…
Впервые Бубякин испытал к своему сопернику чисто человеческую жалость. Да и сам он страдал не меньше Дягилева. А Дягилев совсем сник. Лицо черное, деревянное. Снова замкнулся, ушел в себя.
Бубякина представили к очередному ордену. Говорят, предчувствие — чепуха, предрассудок. А чем бы все кончилось, если бы в ту ночь Бубякин не предугадал всего? Щемило внутри, хоть вой. Всю ночь ворочался. Не выдержал. Уговорил Охрименко выдвинуться в лощину. Подоспели хоть и не совсем вовремя, но все же отбили…
Награда не радовала Бубякина. Лучше бы совсем ее не было, этой награды!
Но Бубякин всегда отличался сметкой и последнее обстоятельство решил использовать с выгодой для себя.
— Вы должны мне помочь, — обратился он к Дягилеву.
Тот с хмурым безразличием уставился на матроса:
— Чем я могу помочь вам?
— Дело весьма деликатное. Хочу выступить по ленинградскому радио, поделиться боевым опытом.
— Выступайте. Я-то при чем?
— Говорить я не мастак. Болтать, конечно, могу, ежели перед своими. А по-научному — образования не хватает. Все-таки шесть классов. Написали бы на бумажке, а я прочитаю — и дело с концом. Кроме того, Гуменнику намекнуть не мешало бы: обещал, мол. Вам удобнее. А то получится, будто я навязываюсь со своим опытом.
Но Дягилев оказался куда проницательнее, чем предполагал матрос.
— Я помогу вам, Бубякин. Разыщете ее, передадите от меня небольшую записку. Гуменнику сегодня же скажу.
— Только бы не умерла… — проговорил матрос, и голос его дрогнул… — Мало ли случаев… Заражение крови или еще что. Торопиться надо. У доктора в ногах валяться буду. От всего нашего подразделения… — добавил он.
Болезненно щурясь, начальник штаба Гуменник выслушал Дягилева.
— А вы присаживайтесь, товарищ кандидат наук. Могу поздравить: лейтенанта вам присвоили. Солдат спит — служба идет. Придется вам заменить Черемных.
Говорил он все это безрадостным тоном, как всякий бесконечно усталый человек. Но чувство юмора в нем жило, несмотря ни на что. Неожиданно он улыбнулся так, что узенькие щелки глаз совсем ушли под рыжие брови, проговорил:
— А ловко это вы с Бубякиным придумали! Только ничего из вашей затеи не выйдет: к Черемных никого не пускают. Очень слаба. Лежит в гостинице «Англетер» — там теперь госпиталь. Выступление Бубякину устроим с нашего радиоузла. В Ленинград отлучаться не стоит.
Дягилев жил какой-то странной жизнью. Двигался, жевал, спал, объяснял новичкам устройство оптического прицела, ходил на позицию. Но внутри будто образовалась пустота. Ему недоставало Наташи. Интерес к научным изысканиям был утрачен. Все собирался написать профессору Суровцеву, изложить суть своего открытия. Но всякий раз откладывал. На глазах гибли люди, и мысль о большой машине, о строгой фокусировке потока частиц казалась далекой, нездешней. Да и точен ли он в своих выкладках? Догадки, догадки… Он умел молчать. Еще ни разу не высказал вслух того, что иной раз камнем лежит на сердце. Человек должен уметь молчать. В многословии всегда растворяется зерно сущности. Молчание пластами лежало в его душе. Но ум продолжал отстранять себя от всего, культивируя боль, тревогу за Наташу.
У него появилась потребность уединяться, и теперь очень часто уходил на передний край. Обычно сопровождал его Бубякин, который с некоторых пор тоже сделался молчальником. В одном из брошенных домов Дягилев нашел целую библиотеку. Перечитал байроновского «Манфреда» — и возникла некая духовная близость с этим литературным персонажем; перечитал «Героя нашего времени», но контакта с Печориным не возникло; в который раз пытался одолеть «Фауста» Гете и отложил его, запутавшись в сложной символике образов. Он «примерял» мятежные литературные образы к себе, чтобы понять себя, взглянуть на себя как бы со стороны, но, увы, все герои казались ходульными, «красивыми» — они не умели страдать по-человечески. А возможно, демонизм вообще не присущ ему? Горбатое словечко — демонизм. Демонизм, по-видимому, — особый род истерии. В каждом сидит ограниченность, от нее все метания, неразбериха в чувствах и симпатиях; если бы обладать такой мощью ума, чтобы одним рывком вырваться из этой раковины, подняться над всем!.. Наверное, чтобы возвыситься над частностями бытия, нужно познать что-то самое главное, и тогда твои метания плотно лягут, наподобие цветной смальты, в общую мозаику.
Он много размышлял о непостижимости людской натуры. Оказывается, можно привыкнуть даже к войне, к этому эфемерному полубредовому существованию.
Он любил фантазировать. Иногда ему представлялось, будто уже найден тот таинственный фактор, который здесь, в земных условиях, может замедлять ход времени. И вот время для него, Дягилева, почти остановилось. Для него время течет совсем по-иному, чем для остальных людей. Вокруг стреляют, убивают, делают перебежки. Время не властно только над Дягилевым. Толпы, армии проходят у него перед глазами. Ползут армады стальных чудовищ, созданных разумом, энергией людей, ощетинились стволами сотни, тысячи, сотни тысяч пушек, крылатые машины низвергают на землю смерть. Это какой-то процесс, который, может быть, необходим хотя бы для того, чтобы это никогда больше не повторилось, чтобы человек-творец не пробирался крадущейся звериной походкой, чтобы каждый мог открывать свою комету, строить мирную машину, думать в тиши лабораторий и обсерваторий над загадками бытия.