Мария Кочер – Чернильное сердце: Где магия встречается с кляксами (страница 4)

«– Мисс Блэквуд», – произнёс он, и его голос напомнил шелест страниц. – Меня зовут Архивариус. Я представляю… интересующихся вашим даром.

Мать бросила на дочь взгляд, полный ужаса. Отец сжал кулаки, но гость продолжил:

– Ваши кляксы – не просто шалости. Это ключи. Например, … – Он ткнул тростью в воздух, и из ниоткуда возникла клякса-ворона, та самая, что воровала пуговицы. – …эта малютка может открыть дверь в Проклятую Библиотеку. Если, конечно, выживет.

Элеонора вскрикнула: ворона завизжала, зажатая в сияющем коконе из света. Архивариус сжал пальцы, и существо взорвалось брызгами чернил.

– Нет! – она бросилась вперёд, но отец удержал её.

– Прекратите! – зарычал он. – Мы ничего не знаем о Библиотеке!

– Ошибаетесь, – Архивариус поднял с пола каплю чернил, и она превратилась в карту с меткой – их усадьбой. – Завтра на рассвете я вернусь. Решайте: Отдайте дневник добровольно.

Когда он исчез, растворившись в клубе чёрного дыма, мать обняла Элеонору дрожащими руками:

–Сожги дневник! – мать схватила книгу, но Элеонора вырвала её:

– Нет! Кляксы… они живые! Я не могу…

Вдруг дневник сам распахнулся на середине. Страницы зашелестели, и из них выплыла клякса, ударившая в потолок волной чернил. На стене проступили слова: «Чернильное сердце бьётся в твоём дневнике. Защити его любой ценой», Элеонора чувствовала: это только начало её пути.

В полночь, когда вся школа погрузилась в сон, подруги встретились у западного крыла школы. Профессор Гринвич уже ждал их, сидя на постаменте древней статуи. Его глаза светились в темноте, а усы подрагивали от предвкушения. Гринвич прыгнул с постамента, и каменный лев под ним внезапно повернул голову, скрипя гранитом. Профессор Гринвич родился в семье потомственных магов, чья родословная восходила к основателям школы магии. С детства он проявлял необычайные способности к магии чернил, и его путь был предопределён. Он прошёл обучение у предыдущего хранителя Чернильного Сердца, который передал ему знания и мудрость, накопленные веками. Как хранитель, профессор Гринвич был ответственен за защиту Чернильного Сердца от тех, кто мог бы использовать его силу во зло. Он знал все тайны, связанные с этим артефактом, и умел управлять его мощью. Его задача заключалась не только в защите, но и в передаче знаний тем, кто был достоин узнать о Чернильном Сердце. Связь профессора Гринвича с Чернильным Сердцем была глубокой и многогранной. Он мог чувствовать его пульсацию и предсказывать его реакции на различные события. Его способность переключаться между кошачьей и человеческой формами была связана с силой Чернильного Сердца, которая давала ему эту уникальную возможность. Когда Элеонора проявила свои способности к магии чернил, профессор Гринвич увидел в ней потенциал стать следующим хранителем передавая свои знания и опыт. Его ворчание на латыни, которое сначала казалось просто проявлением характера, оказалось способом передачи древних знаний, зашифрованных в магических формулах. Архивариус наложил проклятие на род его семьи Гринвичей после того, как предыдущий хранитель (дед профессора) отказался раскрыть ему секреты Чернильного Сердца. Проклятие было сплетено из чернил, смешанных с кровью преданного ученика Архивариуса, что сделало его особенно жестоким и необратимым. Каждый потомок мужского пола в роду Гринвичей с 12 лет постепенно теряет человеческий облик, превращаясь в чёрного кота. Полная трансформация наступает к 40 годам, после чего обратный переход становится невозможным. Это наказание за “упрямство” хранителей, сравниваемое с независимостью кошек. В человеческой форме речь Гринвичей искажается – их слова превращаются в латинские заклинания, которые случайным образом активируют магию чернил. Чем дольше Гринвич хранит артефакт, тем сильнее его душа срастается с ним. После смерти хранителя его сознание навеки остаётся в Чернильном Сердце в виде эха, теряя покой. Это часть плана Архивариуса – собрать знания всех хранителей в одном месте. Любая попытка напрямую рассказать о проклятии или природе артефакта приводит к тому, что чернила начинают душить говорящего, оставляя на его коже шрамы в виде рун. Профессор Гринвич до последнего скрывает от Элеоноры правду, так как её растущая связь с Чернильным Сердцем ускоряла его превращение в кота. Теперь, когда проклятие почти завершило свой цикл, только Элеонора может переписать его условия, используя свою уникальную связь с артефактом. Но для этого ей придётся рискнуть – объединить своё сознание с эхами предыдущих хранителей, включая её собственного предка, который когда-то заключил роковую сделку с Архивариусом.

Из пасти чудовища посыпались чёрные розы с шипами-буквами. – Полночь – лучший проводник, – прошипел профессор, ловя один цветок когтем. Лепестки рассыпались в прах, сложившись в стрелку, указывающую на трещину в стене, которую Элинор клялась, что минуту назад там не было.

– Три шага назад от лунной тени, – скомандовал кот, и когда подруги послушались, их ступни провалились сквозь плиты. Но вместо падения они ощутили, как ступени из холодного мрамора сами поднимаются им навстречу. Стены шахты светились бледно-лиловым – оказалось, это миллионы застывших светлячков, вмурованных в раствор. Их крылья шевелились, создавая иллюзию бегущих по стенам текстов. Гринвич шёл впереди, и там, где его лапы касались ступеней, проступали светящиеся следы-указатели: «Осторожно: падающие знания», «Не дышать на архивы». Где-то на глубине двадцати шагов воздух загустел, как чернила, и девушкам пришлось продираться сквозь невидимые свитки, цеплявшиеся за одежду невесомыми печатями. Внезапно профессор остановился перед стеной, испещрённой слепыми окнами. – Пароль? – спросил он у пустоты, и из каменной кладки выползла змея из сплавленных монет. – «Абракадабра»? – робко предложила Эмили. Кот фыркнул, от чего змея рассыпалась в смех: – Ха! Последний, кто так ответил, теперь пишет сноски в словаре глупостей. Гринвич протянул лапу, и медальон на его шее спроецировал на стену созвездие Кошки. Каменные блоки заскрипели, разворачиваясь как страницы гигантской книги, открывая проход, облитый светом цвета старого пергамента. Первое, что они услышали – гул, словно все библиотечные привидения зараз заговорили шёпотом.

– Не наступайте на красные плиты, – предупредил профессор, уже исчезая в сиянии, – если не хотите, чтобы ваши ботинки зачитали лекцию о средневековой орфографии.

Элеонора, ступившая первой, едва успела отпрыгнуть от треснувшей плиты, из которой вырвался поток букв. Они сложились в фразу: «Добро пожаловать, жертвы собственного любопытства», прежде чем рассыпались в прах. А где-то в глубине, за поворотом, заскрипели колёса каталожной тележки, будто сама библиотека потянулась навстречу новым гостям.

Своды подземелья дышали. Не метафорически – каменные арки действительно расширялись и сужались, как рёбра спящего титана, замурованного под школой. Профессор Гринвич щёлкнул когтем по воздуху, и бледно-голубые шары света выпорхнули из его медальона, застыв под потолком. В их мерцании проступили фрески: звёздные карты, сливающиеся с ветвями Древа Познания, где вместо плодов висели переплёты книг.

Полки здесь росли из стен, как кристаллы – чёрные, отполированные временем стеллажи из обсидиана, усыпанные «листьями» из страниц. Некоторые книги были прикованы цепями, чьи звенья покрывали руны подавления. Одна, с глазом на корешке, следила за группой, моргая кроваво-красным веком. Другая, в обложке из драконьей чешуи, шипела, когда Элинор прошла мимо, выпуская струйку дыма с запахом сожжённых тайн.

Воздух гудел от шепота. Не от голосов – от вибрации миллионов букв, танцующих под переплётами. Пол был вымощен плитами с инкрустированными цитатами; при наступании строки вспыхивали зелёным, растворяясь через три шага. «Здесь даже пыль умнее вас», – мурлыкнул Гринвич, указывая хвостом на вихри, складывающиеся в математические формулы над древним глобусом, где вместо океанов были чернильные пятна.

Вдоль галерей ползали каталожные ящики на паучьих лапках. Один, с позеленевшей медной табличкой «XIII век. Запрещённые рифмы», выплюнул свиток прямо к ногам Элеонор. Пергамент развернулся с хлопком, показав иллюстрацию: танцующие скелеты с чернильницами вместо черепов.

– Не трогайте то, что трогает вас первым, – предупредил профессор, когда они проходили мимо секции с книгами в человеческой коже. Надпись на табличке здесь была сделана кровью, которая медленно стекала вниз, образуя новые слова: «Сегодняшнее меню: любопытные студенты».

В центре зала вздымалась спиральная лестница из костей и пергамента, ведущая в бездну. Рядом плавал в воздухе стол с чернильницами-хамелеонами – они подражали цвету глаз смотрящего. Элеонора чихнула от запаха старой магии: смеси ладана, железных опилок и грусти забытых авторов. Где-то вдалеке заскрипели колёса – тележка с призрачным библиотекарем проехала сквозь стену, оставив после себя шлейф цитат на латыни. А когда Гринвич провёл лапой по определённой книге на полке, часть стены сдвинулась, открыв комнату с гигантским часовым механизмом вместо люстры. Шестерёнки здесь были сделаны из застывших стихов, а маятник качался между «Правдой» и «Вымыслом», отмеряя время до следующего апокалипсиса.