Мария Ким – Мой телефон 03 (страница 41)
– Мы можем все, – сказал Даня голосом человека достаточно больного, чтобы быть абсолютно уверенным в себе, – можем поехать в «Макдональдс». Можем скататься в торговый центр, тебе же нужны сапоги? Хочешь встретить рассвет на набережной? Хочешь посмотреть финал драки бомжей за просрочку? У нас машина и вся ночь впереди, чего ты хочешь?
– Давай уже сегодня кого-нибудь спасем, – сказала Гуля, дрожащими пальцами натягивая на голову капюшон. Даня накинул на нее свою куртку и глубоко задумался.
На станции и правда было холодно. Даня с Гулей опять сошлись, может, потому, что, по слухам, он опять откололся. Надолго ли?
– Нет, – сказала Гуля, с трудом удерживая взгляд широких переламывающихся зрачков, – поехали куда хочешь, за кофе и пирожками поехали, но нет.
Даня открыл бригадный планшет, бегло продиктовал адрес, озвучил «там давление и, возможно, инфаркт» и скомандовал «в путь». Бригада уехала.
– Я тоже хочу в «Макдональдс», – сказал Костик, провожая взглядом машину, – жрать.
– Нет, – непреклонно ответила Вера, – мы на диете.
– А они? – обиженно возразил Костик.
– Они тоже, – сказала Вера.
Костик с утра был зол и голоден. Вера худела, Костик страдал. Вместо полноценного обеда Вера положила в контейнер какую-то траву, даже без соли, и Костик с ужасом представлял, как в полдень ему придется есть это, и он будет есть, потому что голод станет невыносимым. Чтобы избавить свой мозг от этого кошмара, он с головой погрузился в содержимое коробки с лекарствами. На дне коробки лежала одинокая мытая морковь.
– Кто? – тихим ласковым голосом поинтересовался Костик. Тишина молчала.
– Это подарок, – наконец сказала доктор Гахович и опустила глаза.
– Из какой задницы вы ее достали? – голодный голос звенел и набирал обороты.
– Грубо, как грубо! – возмутилась фельдшер областной бригады. – Мы всю ночь по дачным массивам катаемся, фрукты-овощи собираем, вас, город, угощаем. Она же свежая, с огороду!
– С огороду, – тупо повторил Костик. – Какой огород 31 декабря? Какие дачи?
– Новый год на дачах справляют, – сказала Гахович. – А морковь из погреба.
Костик обвел взглядом присутствующих.
Макс взгляда не выдержал и отвел глаза. Костик швырнул морковку в него, Макс поймал корнеплод и впился в него зубами.
– Еще одного не докормили, – с тоской констатировал Костик, – ладно, я жирный, а тебя за что?
– А моя тоже на смене, – набитым ртом пропыхтел Макс и сплюнул кровью, морковь оказалась жестковата. – Траву, может, мне тоже отдашь? Она вообще не готовит, понимаешь!
– 167-я, на вызов, 187-я машина на вызов, 90-я на вызов, уличный, срочный, все на вызов, вызов! – заголосила Сима по селектору. Заходя на пост, Сима всегда орала. Ей хотелось, чтобы ехали быстрее.
Неотложка Макс сорвался с места. Костик с Верой исчезли. Они уже давно были вместе и, наверное, теперь не расстанутся. Вера задумалась о детях, хочет двоих, Артура и Вику. Костик планирует назвать близнецов Гензель и Гретель и «выкинуть из дома, пускай крошки собирают». Даня предположил, что как бы их ни звали, а с графиком Костика родятся эти двое на станции. «Они на ней будут зачаты!» – гордо возразил фельдшер. Шуточки шутками, а пара уже взяла в кредит плазму и робот-пылесос, а это верная гарантия долгосрочных отношений. Они разойдутся через месяц. Вера уйдет и заберет с собой телевизор. Как бы они ни любили друг друга, как бы ни взрослели. Фельдшер всегда один.
На станции остался Рафик. Ренат, страдая, поплелся к своему дивану.
– Где бухал? – лениво поинтересовался Рафик.
– На дне рождения, – сказал Ренат.
– А где оно, дно рождения? – спросил Рафик.
– Знать бы, – ответил Ренат.
Ренат давно бы мог воспользоваться своим багажом аптечных знаний и из подручных лекарств намешать себе целебного зелья, спасающего от похмелья, но у него был принцип: перебрал – страдай. Рафик тоже хотел выпить, вообще хотел в хорошую компанию за хороший стол, а ему взяли и поставили смену. На станции одна я ничего не хотела и никуда не стремилась, а в Новый год вышла добровольно, не с кем и незачем было встречать.
Рафик раздобыл в диспетчерской красный фломастер и теперь старательно портил рабочую форму, пририсовывая на грудной карман халата очередное сердечко. Красные кривые сердечки обозначали заведенные лично Рафиком сердца. Всего сердечек было три, фельдшеру не нравилось, что так мало, но нарисовать больше не позволяла профессиональная этика. Он обязательно нарисует новые, когда появится повод, в этом Рафик не сомневался, но не сегодня. Сегодня пусть все будут здоровы.
Прокуренным голосом Сима зачитала по селектору новогоднее поздравление в стихах, завершила его торжественным «с Наступающим, коллеги!», выдержала драматическую паузу и добавила: «Всем вызов!»
Рафик недовольно зашипел и спрятал умыкнутый фломастер в карман.
На парковке мы встретили Наташку. Она ходила вокруг своего рабочего транспорта, ногой сбивая грязные сосульки с покрышек, и советовалась с механиком, что бы такого сломать в машине, чтобы встать на легкий, но продолжительный ремонт.
Мы подразделяли полоумных старушек на два типа: мегеры и божьи одуванчики. О мегерах было немало рассказано историй в диспетчерской и великое множество новых матерных выражений сочинялось в их адрес. Об одуванчиках молчали. Рассказывать там особо было нечего.
– Вот мои детки-конфетки, как быстро приехали, – прошмакала беззубым ртом невесомая старушка с паутиной серебристых прядей, спрятанных под платок.
Одуванчики были хрупкими и стройными, мегеры почти всегда страдали лишним весом. В квартире одуванчиков было бедно и чисто, в избытке имелись накрахмаленные салфеточки и бумажные иконки, на каждой полочке была копеечная восковая свеча в подсвечнике. В праздники и в дни отключения электричества все это поджигалось, одна из свечей ставилась на подоконник. Раскачиваясь на скрипящей табуретке в ожидании традиционного чая от бабули, я вдруг вспомнила, как, работая в инфекционной бригаде, мы завалились в ковидных скафандрах на адрес, где во всем доме не было света. На подоконнике карантинной квартиры горела свеча, бригаду в фантастических одеяниях тоже встречали со свечками. Я сперва обрадовалась, что в реквизите пока не прибавилось гроба с покойником и наряженного в респиратор священника, а потом увидела в зеркале свое отражение, подсвеченное церковным огоньком, и больше скафандр на адреса не надевала.
Одуванчик никогда на здоровье не жаловалась, на все у нее было «слава Богу», причину вызова скорой установить было невозможно. И мегерам, и одуванчикам выставлялся один диагноз «дисциркуляторная энцефалопатия». О механизме этого заболевания мы имели весьма смутное представление, ДЭП, он и есть ДЭП.
Чайник вскипел, «деткам-конфеткам» были предложены просроченное печенье и червивый шоколад. Я изучила упаковку и отобрала у Рената угощение, запихав его поглубже в контейнер с отходами биологической опасности. Ренат принялся за пустой жидковатый чай. Бабуля продолжила повествование о своей жизни. В жизни она ничем не болела, и сейчас у нее все слава Богу, но скучновато. В гости никто не ходит, только детки-конфетки, которых она по телефону 03 приглашает на чай. От стипендии до пенсии бабуля отработала нянечкой в детском саду. Дети у нее всегда были сытые и умытые, с подтертыми соплями и без синяков, от проверяющих комиссий никогда ее работа не получала дурного отзыва. В положенном возрасте бабулю отправили на покой, затем вернули по кадровому дефициту и лишь в 70 лет позволили запылиться на складе человеческого вторсырья. Ренат честно напряг извилину, решая, чем бы таким полезным полечить бабушку, но извилина лишь свернулась и выпрямилась, как пружина, не выдав ни одной порядочной мысли. Тогда Ренат допил чай и приказал мне сделать бабушке укол мексидола, бессмысленный и болезненный акт сочувствия. На прощание старушка подарила нам вышивку ручной работы: на пожелтевшем полотне гладью был выполнен лебедь в профиль. Лебедь отбрасывал тень на проросшую кувшинками голубую заводь и печально смотрел единственным черным глазом.
Всю дорогу Ренат ехал в багажнике. Там не так слепило с улицы, а похмелье фельдшера все никак не отпускало. Наконец, решив, что он достаточно помучался, первый номер приказал тормознуть у «КиБ», пообещав «я быстро, одной ногой тут, другой в могиле». Вернулся и вправду быстро, взял два шкалика, завернув их, не смущаясь, в фирменный пакет. По дороге один опорожнил, вылечился, повеселел. Из багажника потянуло табачным дымом.
Мы выбрались с инфекционного адреса вспотевшими и задохнувшимися. Скафандр неприятно прилип к коже, на адресе топили по-зимнему, а открыть окно было нельзя, хозяева температурили. Заходя в лифт, Ренат проковырял в респираторе дырку для сигареты и приготовился, выйдя на улицу, тут же закурить. Этажом ниже в лифт заглянула, хромая, почтальонша, заметив скафандры, шарахнулась на выход, но Ренат дружелюбно втащил ее внутрь и нажал кнопку первого этажа. Почтальонша испуганно натянула маску по самые очки. Ренат из вежливости тоже поправил респиратор и заткнул-таки дыру предназначенной для нее сигаретой.