Мария Ким – Мой телефон 03 (страница 36)

Мне тогда довелось познакомиться с местным акушером-гинекологом. Женщина она была умная и приятная и до сих пор вспоминается мне с душевной теплотой, хоть она меня тогда и подставила. На нас, молодых врачей, гинеколог смотрела свысока, однако, когда узнала, что я имею некоторый навык в принятии родов и кесаревых сечениях, немедленно предложила мне поработать за нее в отделении с месяц, чтобы ей съездить наконец в отпуск. В отпуске, по ее словам, она не была уже пять лет – симптом этот сразу же должен был меня насторожить, однако тогда я не придал этому никакого значения. В первое же дежурство я осознал, что сильно влип: пять кесаревых за ночь, все по экстренным показаниям, и это не считая обычных родов, патологических и не очень. С рождаемостью в Нигерии проблем никогда не было. Отступать было поздно, так что я самоотверженно принялся помогать чернокожим мамашам в деторождении и через неделю уже делал эти кесаревы с закрытыми глазами. Тогда же появился у меня друг-один местный полицейский, человек тоже интеллигентный и своеобразный: все мечтал основать Нигерийскую коммунистическую партию. Случилось с ним однажды такое несчастье – сбили его на машине, причем за рулем был его же коллега. Травмировался он не сильно, однако в травмпункт обратился сразу же, где у него ничего серьезного не нашли и диагностировали ушиб всего тела. Так что с водителем они как-то между собой договорились, без суда. Однако не все так хорошо оказалось. Приходит он ко мне в больницу на следующий день и говорит: „Василий, мне совсем плохо“. Да я и вижу, что не хорошо: стоит-шатается, весь синий к тому же. Ты когда-нибудь видела синего негра? Жуткое зрелище, скажу тебе по секрету… Давление 80 на 45, пальпирую живот, диагностирую внутреннее кровоизлияние. „Дакарэй, – говорю, – да у тебя печень разорвана, надо оперироваться!“ Предлагаю сразу же лечь ко мне в отделение. Ну, он как-то засмущался: дружба дружбой, а оперироваться у иностранца как-то боязно. Боком-боком он от меня сбежал, должно быть, к своему, нигерийскому, хирургу. Только я ведь знаю, что тот в отпуске! Ну, что тут поделать, не силком же его на стол укладывать! Насильно лечить – калечить. Однако ночью меня срочно вызывают в больницу: совсем полицейскому поплохело, сознание потерял. А это уже наша работа – пациента с того света вытаскивать, хочет он того или нет. Экстренно назначаю операцию, и тут выясняется, что анестезиолог мой смылся в деревню к родственникам, а значит, оперировать мне-одному за всех и самому с собой, с санитаркой и медсестрой, по одной штуке каждая. Требую приготовить переливание крови, а они мне в ответ: нет донорской крови в наличности. Ну, не организована у них донорская служба – а еще капиталистическая страна называется! Что делать, с глюкозой внутривенно, перекрестясь, делаю я разрез – и выливается на меня аккурат два литра крови! Халат в крови, стол в крови, по полу кровь течет, пациент загибается – пытаюсь организовать обратное вливание, а мне сестра в ответ: не знаем, что это такое, никогда не практиковали. На чистом русском ненормативной лексикой я выказываю свое отношение к местной системе здравоохранения. Персонал интересуется: что я сейчас сказал? Молчу, не отвечаю, берегу честь советской державы, собственноручно умудряюсь литр в него обратно влить. Смотрю печень – разорвана пополам. Начинаю шить, и в этот ответственный момент в больнице отключают свет. Снова на чистом русском комментирую работу системы электроснабжения. Тут уж санитарка каким-то чутьем меня поняла, приносит фонарик, светит мне в поле. Начинаю шить и понимаю, что, пока я матерился, с него еще с полведра вытекло, а значит, передо мной лежит труп и ничем тут не поможешь. Объявляю время смерти, начинаю шить уже как покойника – все вместе, и печень, и брюшину, чтобы только тело цивилизованно выглядело. В операционной как в склепе, санитарка фонариком светит, а я шью сикось-накось, крестиком эту печень, и внутри все как будто опустело, а слез нет ни капли. Вот так бывает, вроде человек тебе и не близок особо, а все равно на душе погано, и ты все копаешься в памяти, ищешь себе оправдание, а находишь только вину.

Зашил я, значит, разрез и домой пошел, персонал оставил с телом разбираться. Ночью меня еще раз вызвали, на экстренное кесарево. Свет в больницу так и не дали, но уж эти кесаревы я и без фонарика мог запросто делать, настолько натренировался уже. А потом спать пошел.

На работу с утра я, конечно же, опоздал. Прихожу в отделение, иду по коридору. Возле палаты полицейского каталка с трупом стоит. Хотел я грешным делом мимо нее прошмыгнуть, да совесть замучила – не чужой человек все-таки, надо хоть проститься, в лицо посмотреть. Смерть, она такая: пока ей в лицо смотришь, она от тебя бегает, отвернешься – тут-то тебя и прихватит. Подхожу ближе, гляжу – нет никого на каталке. Спрашиваю медсестру: где труп? Она мне в ответ: лежит в палате, под капельницей, и никакой это, доктор, не труп, вполне себе живой пациент, и даже о вас справлялся. Тут я не выдерживаю, сшибаю с ног сестру, несусь в палату, залетаю, смотрю на кровать: лежит, родимый! Бледный, осунувшийся, но вполне себе живой.

Это я потом узнал, что африканцы в детстве по нескольку раз малярией болеют и впоследствии малокровие лучше нас, европейцев, переносят. А тогда-то у меня едва коллапс не случился. Но пациент вроде обрадовался, в благодарностях рассыпается: „Вы меня, доктор, с того света достали“. А я что? Работа у нас такая. Шрам у него после той операции здоровенный остался, и грыжа опять же: шил-то я его кое-как, капсулу к брюшине пристрочил, брюшину к мышцам. Но нигериец не жаловался, даже наоборот. Как ни соберемся мы компанией, все друзьям рассказывает, как русский хирург ему жизнь спас, рубашку задирает и шов демонстрирует. Я не выдержал, сказал ему однажды: „Что ж ты, такой-сякой, меня позоришь! Меня же за такое рукоделие засудить могут!“ А он мне: „Нет, не засудят. Мы с вами компартию в Нигерии создадим, большими людьми будем“. Ну, от такой чести я отказался. Это уж они пусть без меня как-нибудь. А потом и в Россию вернулся, и с тех пор мы с ним как-то и не виделись.

Вот так в жизни бывает: вроде бы здоров человек – а он возьмет и умрет на ровном месте. Ты думаешь, что твой друг умер, а он, оказывается, живой. И печень, зашитая крестиком, объединяет людей лучше, чем родственные связи и общая идеология. Вот так».

Последняя лампа дрогнула, и стало темно.

– Опять пробки выбило. Значит, пора спать.

В полночь заверещала рация.

– Град-187 граду-83!

– 83-й 187-му.

– Горит ангар за плановым, расчет на месте.

– Уехали, по приезде доложу обстановку.

Реаниматолог со скрипом свалился с кровати и принялся собирать форму в полной темноте.

– Я с тобой.

– Спи уже.

– С тобой поеду.

– Ах, молодость, одевайся теплее.

Ангар за плановым был большим и обещал гореть ярко. За окном уже завелся мотор, засветили фары, завыла собака. Табалов наконец оделся и загрохотал дверями. Я выползла на подмерзший воздух и уставилась слезящимися со сна глазами на убывающую луну.

В горячей точке Табалов дважды едва не остался насовсем. На скорой сильно запил, а затем подсел на внутривенные наркотические. В 2007-м в аэропорту при заходе на посадку разбился Ту-134 с 50 человеками на борту. В. В. единственный сможет организовать эвакуацию 27 пострадавших, за что получит спасибо и грамоту от губернатора. А с новогоднего дежурства его увезут в токсикологию с морфиновым передозом и едва откачают. Больше на скорую он не вернулся.

А на окраинах продолжали гореть заброшки, гаражи и складские помещения, и ловить там было нечего, а спасать тем более некого, и экипаж летящего по красному коридору светофоров автомобиля это знал и обреченно искал взглядами пожарную машину и клубы дыма, которого, как известно, без огня не бывает. Водитель уже раздуплился и вопил в рацию «братцы-пожарнички, обождите тушить, мне тещу кремировать надо!» А на востоке горел рассвет.

Таблетки от кашля

– Как я тебя узнаю?

– На мне будет груз прожитых лет и сандалики.

На войне люди воюют за право называться людьми. Всегда.

Я прихожу домой и, кроме усталости и голода, чувствую, как пустота в моей голове готова выразить себя в крике. Когда замолкают орудия, люди тоже молчат. Не существует того, о чем нельзя промолчать, но я пишу. О человеческом.

Первыми о том, что все кончилось, узнали диспетчера 03. Звонил весь город. Люди звонили, потому что поликлиники не отвечали, потому что врачи ушли на больничный, потому что в аптеках не было антибиотиков. Я была там. Когда оборвалась горячая линия по коронавирусу, когда штаб самоликвидировался, не оставив никаких инструкций. Когда телефоны ломались один за другим, не выдерживая перегрузок на линии. Люди звонили в скорую, потому что некуда было звонить, но скорая могла помочь тем, кто умирает прямо сейчас, а тем, кто обречен в перспективе, скорая не помогала.

Перед старшим врачом лежали три телефонные трубки. По одной горела крыша дома, и люди выпрыгивали из окон третьего этажа, и пожарные насчитали четыре трупа, по другой требовали реанимацию на отек легких, по третьей пациентка с пневмонией средней степени тяжести хотела в больницу. На третьей линии кричали громче всего. По всем трем старший врач говорила одно и то же: бригад нет, справляйтесь сами. От нее самой уже давно ничего не осталось, одна оболочка, и даже пустоты внутри не было, потому что кричать уже не было сил.