Мария Карташева – Сломанный лёд — 3 (страница 46)

– А зачем вы приехали, если не боитесь, что он уйдёт? – сорвалось вдруг у Кати с языка.

– Катя, он уже уходил. – Нелли помолчала. – Громко, со скандалом, с криками. А потом вернулся. Я вижу, что он увлёкся вами, причём со свойственной Славе страстью. Но я смотрю далеко вперёд. Сейчас он насытится, потом мне придётся всё это пережить ещё раз, а я не могу себе позволить такие вольности раз в три года.

Увлёкшись разговором, Катя даже не увидела, что Слава встал и направился к двери. Она обернулась лишь на крик сына:

– Дядя Слава, вы куда? Я с вами хочу.

Но Слава уже был далеко, он быстро шагал по блестящему полу торгового центра, втянув голову в плечи и не оглядываясь.

– Поверьте, для вас это максимально безболезненно. – проговорила Нелли. – Он всегда так поступает, поэтому я в нашей семье всегда всё решаю. – Нелли глянула на Катю и подозвала официантку. – Принесите счёт, я оплачу его. И Катя, буди́те ребёнка, я вызвала вам такси, чтобы вас отвезли домой.

– Спасибо. – машинально ответила Катя, пытаясь осознать, что вообще сейчас произошло.

– Не расстраивайтесь вы так. Того не стоит. Вот я никуда не могу уйти. Слишком боюсь бедности, а если я не удержу в руках штурвал семейного корабля, то пойду на дно. Папа очень строгий. – она усмехнулась. – А на мою беду, когда-то Славина русская бабушка и Славин дед-грузин полюбили друг друга и пустили поросль. А потом мои родители и Славины подружились и четверть его грузинской крови сыграла решающую роль в моей судьбе. Наши родственники решили, что нам непременно нужно пожениться. – она улыбнулась. – Вы не подумайте, что я сижу и жалуюсь. Но поверьте, Катя, у каждого своё несчастье. Например, я бельмо на чистых склерах моей семьи, я бездетна. Я просто рабочая лошадка.

Нелли встала, чиркнула на салфетке номер такси, которое подъехало за Катей, и проговорила:

– Катя, мне очень дорого обходятся Славины выкрутасы, поэтому, пожалуйста, услышьте меня. Не ищите с ним встреч. Я не могу больше тратить на вас время.

Катя быстро собрала детей, дошла до ожидавшей на стоянке машины, всю дорогу держалась и весело отвечала на вопросы дочери, глядела на помрачневшего сына, а когда они приехали домой, просто заперлась в кладовке и даже прокусила себе руку, чтобы не закричать в голос. Женщина не понимала, что же такое она сотворила в своей жизни, что несчастье ходит, наступая ей на пятки. Катя зашлась в беззвучном плаче, билась головой о висевший здесь мягкий ватник и, переливаясь через край, горе её плескалось в огромной чаше души.

Проснувшись, она обнаружила себя всё ещё в кладовке, здесь было душно, летала надоевшая муха, которая никак не могла найти выход, и с кухни доносились ароматы чего-то вкусного. Катя еле разогнула крючок тела, вышла в коридор и увидела, что за окнами уже светлый день, а это значит, что она на всю ночь бросила детей одних.

– Доброе утро. А я сырники пеку. – с кухни послышался голос Ольги Петровны.

Катя мрачно заползла на кухню, села на стул и воззрилась на соседку.

– Сырники – это всегда хорошо. – глухо сказала она. – Вы, наверное, думаете, что я худшая мать года. – проговорила Катя.

– Отнюдь. Я просто у вас прячусь. – соседка налила Кате в кружку кофе и положила на тарелку несколько румяных сырников. – Ешьте. Дети пошли под надзором моей приятельницы за мороженым к остановке. Там сегодня какое-то веселье и приехала палатка со сладостями.

– А от кого вы прячетесь?

– Ох! – Ольга Петровна картинно рассмеялась, поправила забранные в пучок длинные седые волосы и улыбнулась. – От родственников. Мой муж давно на том свете, в моей квартире проживает пасынок с женой и матерью супруги. Эти две женщины с необычайно крикливыми голосами нагоняют на меня тоску, когда решают, что я нуждаюсь в их компании. На самом деле мне кажется, что они просто приезжают проверить, точно ли я жива и нельзя ли уже продать дачу.

– Почему они живут в вашей квартире? – Катя машинально поддерживала разговор.

– Милая, – Ольга Петровна сняла фартук и присела напротив, наливая себе кофе, – когда мы сошлись с моим вторым мужем, у него не было ничего, всё оставил прежней семье. У него был только сын, который жил у матери, но иногда приходил к нам. Когда ему исполнилось восемнадцать, его мать умерла, а он так и остался жить с нами, потому что мой супруг испытывал бесконечное чувство вины. А потом и сын, и чувство вины по наследству перешли ко мне. Поэтому я уступила им квартиру, а сама живу здесь. – она вздохнула. – Ну и потом у меня просто нет других родственников. А они хорошие, они даже покупают мне продукты. Правда, уценённые и иногда даже просроченные, но я внушила себе мысль, что они так обо мне заботятся.

Женщины ещё долго перебрасывались ничего не значащими фразами, пили кофе, молчали. Катино сердце снова развалилось на части, силы жить дальше куда-то испарялись и просто не хотелось ничего. Весь мир стал серым.

***

В красивом огромном зеркале, обрамлённом в искусственно застаренную раму, словно летящую над полом, а на самом деле держащемся на крепком железном основании, смотрелась девушка. Она недоверчиво притрагивалась к светло-русым прядям волос, поворачивала голову и ей казалось, что от волос исходит сияние. Лицо стало совсем другим, казалось, даже глаза поменяли цвет, а кожа теперь другого оттенка. Странно, что цвет и фактура волос иногда меняют человека до неузнаваемости.

– Ну как вам? – позади девушки появилась стилист в кислотно-розовом переднике, сплошь увешанным заколками. – Ну вы, конечно, на смелый эксперимент решились. Так вот кардинально всё поменять.

И сейчас Настя подумала, что это не она, это сама судьба распорядилась, чтобы девушка поменялась до неузнаваемости. Но сначала у неё сломалось мироощущение, потом душа, потом разбилось сердце, а теперь вот пришёл черёд внешности.

Настя была в Москве уже неделю, она жила в дешёвом хостеле, выбиралась только за продуктами и всё время думала. Ей нужно было найти точку опоры, удержаться на том чувстве решимости, которое возникло у неё ещё на острове. И сегодня утром, она поняла, что уже давно не та радостная девчонка из провинции, уже давно нет той Насти, и сегодня она должна уйти окончательно.

Сначала она хотела даже купить новые документы, уж чего-чего, а связей в среде, где легко могут сделать документы любой степени надёжности, у неё было полно. Но потом она подумала, что деньги нужно беречь, и сейчас она просто сможет раствориться в огромном организме города, стать невидимкой.

У Насти даже не было сейчас определённой цели. Она просто не знала, куда податься и с какой стороны начать разматывать ту нить, которая должна привести к клубку событий, в котором потерялся её любимый человек. Сердце ныло без Еремея, страдало, сохло. Насте казалось, что её душу вырвали как сорняк и выбросили. И некому было даже поплакаться или просто поговорить.

Вдруг Настя вспомнила о Юле. После той вечеринки она с бывшей подругой не встречалась и сейчас, пожалуй, это был единственный человек, кому она могла открыться. Конечно, тревожить Юлю своими проблемами было неправильно, ведь, насколько Настя поняла, у той всё хорошо, она в творчестве и впереди огромный, значимый для карьеры актрисы проект. Но здоровый эгоизм убрал все доводы против и оставил только вереницу фактов за то, чтобы найти приятельницу и выговориться.

Настя залезла в сеть, набрала имя Юли, чтобы понять, где звезда бывает чаще всего, потому что номер телефона она, конечно, не помнила, а в том доме появляться ей было нельзя.

– А я думала у меня проблемы. – проговорила Настя после того, как прочла все горячие и сочные новости о жизни звезды.

Как известно, если не можешь решить свои проблемы, то займись чужими. Поэтому Настя отправилась по магазинам, поменяла образ и теперь превратилась из яркой индивидуальности в многоликую, похожую на миллион других, барышню. Светлые длинные волосы, брендовая одежда среднего класса, обязательные поленья бровей и чуть надутые губы, хотя последнее она просто рисовала карандашом и помадой. И вот, после всех изменений внешности, она решила наведаться в больницу к Юле, потому что другого способа с ней увидеться точно не представиться.

Клиника экстренной медицины кишела снующими по коридорам людьми, постоянно курсирующими во дворе каретами скорой помощи, скорбящими лицами возле таблички с пугающей надписью «МОРГ» и радостными улыбками тех, кому удалось пройти через жернова травм и выбраться из трясины болезни. Настя шла в поисках палаты, где может быть Юля и по дороге думала о том, как к ней пробраться. Сбоку вдруг открылась дверь, и на секунду её взгляд упал в пространство другого коридора, где везли человека на тележке под капельницами. Настя даже не замедлила шаг, она по инерции двигалась вперёд, но в голове у неё ярко отпечаталось лицо. Там шёл самый доверенный охранник Еремея: Малах.

Настя глазами нашла туалет, забилась в кабинку и только сейчас поняла, как дрожат у неё руки и коленки. Она перестала вообще что-либо понимать. Девушка совершенно точно знала, что за такой короткий срок приближённый к Еремею человек не пошёл бы к новому нанимателю. Не так просто оставить прошлое место подле хозяина, которому к тому же обязан жизнью. Это могло значить только одно: Еремей жив! И сейчас она готова была сделать всё что угодно, только бы увидеть его, убедиться в своей правоте и просто продолжать жить, зная, что он тоже ходит по этой земле.