Мария Камардина – Знак Саламандры (страница 44)

– Тише, тише, – сонно шепчут мне в ухо. – Всё хор-р-рошо…

Я на миг задерживаю дыхание, от прилива адреналина мозг частично просыпается и подкидывает подробности прошедшего вечера. Рвано вздыхаю, прикрываю глаза, пытаюсь выбраться из-под одеяла. Меня тут же прижимают крепче.

– Даже не думай теперь сбежать, – невнятно бормочет Сашка. – Укушу.

От возмущения просыпаюсь окончательно.

– Это, между прочим, моя квартира! – напоминаю, пытаясь пихнуть его локтем. – Никуда я отсюда не побегу, могу только тебя выгнать!

– Ум-м-м… Хор-р-рошо… – мурлычет он, утыкаясь носом мне в затылок. Я некоторое время жду реакции на вторую часть фразы, но этот бессовестный тип, похоже, уже вырубился обратно. Нет, ну что такое, я с ним разговариваю, а он!..

А он шумно вздыхает, подтягивает повыше одеяло, ждёт, пока я повернусь на другой бок и прижмусь щекой к его плечу, обнимает снова, целует в висок, гладит по голове.

– Утром, – говорит он неожиданно чётко. – Утром будем разбираться. А сейчас спи.

И я сплю, и сны больше не тревожат.

Когда я просыпаюсь второй раз, всё ещё темно, а рядом уже никого нет. Снова напрягаюсь, но почти сразу различаю на кухне звуки, которые можно идентифицировать как хозяйственные. На часах половина седьмого, и, по идее, раз уж я всё равно под арестом, можно дрыхнуть дальше, однако сама мысль об аресте срабатывает не хуже чашки крепкого кофе. К счастью, истерить уже не хочется, зато хочется в душ. И как всё-таки жаль, что нельзя вымыть голову изнутри…

Впрочем, вымыться снаружи тоже хорошо, а ещё отогреться и расслабиться под горячей водой. Я стараюсь не думать вообще ни о чём, но в какой-то момент запах выпечки перебивает запах геля для душа, и организм вспоминает, что поужинать вчера так и не удалось. Приходится выныривать, натягивать спортивные штаны и топ и ползти выяснять отношения – отмазываться, что никаких отношений нет, уже не выйдет точно.

Выхожу на кухню. Сашка являет собой идеальную иллюстрацию к какому-нибудь женскому журналу или даже роману: стоит у плиты спиной ко мне, из одежды – трусы и фартук, и фигура такая, спортивная… Прислоняюсь к косяку и просто смотрю, как он выскребает половником остатки теста из миски, выливает на сковородку, крутит её, чтобы блинчик вышел ровным…

– Четыре яйца выжило, – сообщает он, не оборачиваясь. – Сосиски и молоко тоже, хотя без тепловой обработки я бы их есть не рискнул. Батон совсем сдох, в пакет из лужи натекло, а торту повезло, он выше лежал, только сплющился немного.

Делаю шаг к нему, чувствуя себя диким зверьком, который крадётся к кормушке: чуть что – рвану в чащу без оглядки. Ещё шаг, другой, третий, личные границы натягиваются и лопаются мыльным пузырём, когда я, вздрагивая от собственной смелости, кладу ладони на Сашкину спину, обнимаю, прижимаюсь щекой к плечу. Он тоже вздрагивает и замирает, я слышу, как сбивается его дыхание, и сама едва дышу. Что говорить, не знаю, и он тоже молчит, и время тянется, тянется…

Пока не начинает пахнуть горелым.

Сашка шипит и хватается за сковородку, я резко отодвигаюсь и сажусь за стол. На коленях почти сразу материализуется Гошка, урчит и требует свою порцию обнимашек. Я обвожу кончиком пальца чешуйки и шипы на его гребне и ужасно боюсь поднять голову. Сашка вытряхивает горелый блин в мусорку, выключает газ, а потом присаживается на корточки и кладёт руки мне на колени.

– Ты как вообще?

Ёжусь и отвожу взгляд в сторону. На столе тарелка, на тарелке стопка румяных блинчиков, запах такой, что слюной захлебнуться можно – если не вспоминать.

– Нормально, – выговариваю через силу. Почему-то хочется извиняться – уж не знаю, за что конкретно, но, пока я подбираю слова, Сашка ловит мою руку и касается губами запястья.

– Я нашёл на полке чай с пустырником, – сообщает он. – Вон, в жёлтой кружке. Водки нет. – Я поднимаю взгляд, и он поясняет: – Князев же советовал вчера, мол, народное средство.

Подавляю порыв рассказать, куда стоит пойти Князеву с его советами. Сашка серьёзно смотрит снизу вверх, и я всё-таки выговариваю:

– Игоря… жалко.

– Сам дурак, – тут же реагирует Сашка. – И не вздумай себя винить, слышишь? Он полез к носителю Знака Саламандры, не знать о возможных реакциях на агрессию он не мог в принципе. Не говоря о том, что к выбору женщины надо подходить с умом, а раз уж связался с ведьмой…

Прикусываю губу. Он, конечно, прав, кто-кто, а полицейские должны уметь оценивать риски. Намерения их были далеко не безобидны, похищение человека всё ещё уголовно наказуемо, и это я ещё пыталась удержать силу, если б эмоции взяли верх, опознавать было бы нечего. Так что, если рассуждать логически, я в их смерти не виновата, а виноват тот, кто их ко мне послал. Вернее, та – хотя тут не стоит делать поспешных выводов, кулончик в виде хамелеона ничего не доказывает… Наверное.

Но то, что я способна мыслить логически, не значит, что я не могу при этом психовать.

– Ты тоже связался, – напоминаю из вредности. – Не боишься, что привяжу на тонком уровне, будешь делать всё, что пожелаю?

Сашка склоняет голову к плечу, прижимается щекой к моей ладони и смотрит с каким-то весёлым умилением.

– Да я, – говорит, – вроде и так уже делаю… Или госпожа желает чего-то особенного?

И ухмыляется, зараза, да так, что меня бросает в жар. Я фыркаю и пытаюсь отобрать ладонь, а он спихивает на пол Гошку, обнимает мои ноги и кладёт голову на колени.

– Кать…

Он на миг умолкает, а потом продолжает говорить еле слышно – мне даже приходится наклониться, чтобы всё разобрать. О том, что привязался он намертво и уже давно – сам бы ни за что не поверил, что такое бывает, но вот ведь. О том, что привык добиваться поставленных целей, хотя сам себя уже задолбал своим дурацким упрямством. О том, что он, в конце концов, не железный, а издеваться над живым человеком должно быть стыдно, и если мне не жалко его, то пусть я хотя бы пожалею его маму, которая каждый вечер спрашивает, как у нас дела и когда свадьба, а он, бедный-несчастный, даже не знает, что сказать…

Я осторожно, словно боясь обжечься, касаюсь его волос, потом осмелев, зарываюсь в них пальцами. Сашка глубоко вздыхает – я не слышу, только вижу, как поднимаются и опускаются плечи.

– Ничего себе наезд, – замечаю, проводя ладонью по его шее вниз, к завязочкам фартука и чуть дальше. – Ты мне даже предложение ещё не сделал.

Он урчит, почти как Гошка:

– Да я хоть прям щас…

– Да щас, – передразниваю я. Левая ладонь ложится рядом справой, и делать полноценный массаж я не умею, но это сейчас и не надо, а от ощущения, что я действительно имею право вот так прикасаться, гладить, обнимать, внутри сладко и чуточку жутко. – А где кольцо, где цветы? Сидит тут, в одних трусах…

Сашка выворачивает голову и смотрит на меня хитро прищуренным глазом:

– Снять?..

Я снова фыркаю, а потом, уже не сдерживаясь, хохочу в голос, закрывая лицо ладонями и вытирая слёзы, и никак не могу остановиться, и не знаю, виною тому ощущение дурацкого безбашенного счастья внутри, или это остатки стресса выходят, или всё сразу, а Сашка всё пытается напоить меня успокоительным чаем, и это тоже ужасно смешно…

В итоге успокоить меня всё-таки получается без радикальных мер, и мы всё-таки садимся завтракать, а на предложение одеться Сашка пожимает плечами.

– Рубашку ты мне сама сожгла, – напоминает он, сворачивая блинчик рулетиком и окуная его в сметану. – А джинсы я разодрал, когда упал. Перед работой заскочу домой.

Мне становится резко неуютно. Шуточки шуточками, а оставаться на целый день одной, пусть даже и под охраной дракона, очень не хочется. Хотя, конечно, работу тоже должен кто-то делать, и Георгий Иванович ведь не виноват, что у меня нервы и конфликты с законом… Вслух я ничего не говорю, только откладываю блинчик и обнимаю чашку обеими ладонями. Сашка некоторое время молча жуёт, потом вздыхает.

– Я с техотделом договорюсь, чтоб удалённый доступ к базе открыли, – поясняет он. – Мы с шефом уже обсуждали возможность работать из дома, если вдруг что, должно получиться. Ну и вещи какие-то привезти надо, а то, правда, сижу в трусах, как дурак… Я быстро, честно, даже соскучиться не успеешь.

Открываю рот, чтоб сказать, что даже и не собиралась скучать, потом вздыхаю и киваю. Сашка протягивает руку, поддевает кончиком пальца мой подбородок, и я слегка отвлекаюсь – ему, наверное, тоже не так просто поверить, что все эти жесты и прикосновения теперь позволены. Ловлю его руку, прижимаюсь виском к ладони.

– Успею. Но если быстро, то ладно.

Он неуверенно улыбается, я тоже улыбаюсь и быстро утыкаюсь в кружку. Утомил меня этот детектив, пусть Князев со всем этим возится, ему зарплату платят, в конце концов. А я под арестом, я имею право сидеть дома, ничего не делать и…

Сходить с ума от скуки и ощущения невнятной тревоги.

Сперва всё в целом неплохо. Успокоительный чай действует, и меня не бесят ни оставшаяся с завтрака грязная посуда, ни заляпанная жиром плита, ни прочая хозяйственная суета. Даже то, что путающийся под ногами дракон норовит то сменить цвет, то стать полупрозрачным, из равновесия меня не выбивает, я даже не вздрагиваю. Правда, если верить зеркалу, глаза у меня в эти моменты вспыхивают почти натуральным огнём, и я наконец понимаю, откуда берётся это ощущение жара под веками при сильном эмоциональном напряжении.