Мария Камардина – Знак Саламандры (страница 13)
– Вас должны допросить в течение суток после задержания и в моём присутствии, – произносит она наконец. – Я могла бы попросить капитана провести допрос сегодня, и потом можно попробовать убедить его позволить вам уйти домой на ночь, под расписку, естественно…
Я резко перестаю хотеть домой. Потому что шеф наверняка уже сообщил обо всём родителям, и они приедут, а я…
Зажмуриваюсь и сглатываю:
– До результатов экспертизы мне лучше… побыть здесь.
Адвокат неодобрительно вздыхает, потом чем-то шуршит:
– Результаты экспертизы в самом лучшем случае будут завтра к обеду… ну ладно, как скажете. Я постараюсь зайти с утра, мы всё обсудим и решим, что говорить на допросе, хорошо?
Я чувствую, как тёплая ладонь касается моих пальцев, и открываю глаза. Адвокат тут же отдёргивает руку, но слегка наклоняется ко мне и даже пытается улыбнуться.
– Пока нет никаких доказательств, что в смерти Ильиной виноваты именно вы, – говорит она неожиданно твёрдо. – А презумпцию невиновности никто не отменял. Держитесь за это.
Я молча киваю и слежу, как она убирает в папку бумаги, застёгивает сумку, идёт к двери, переговаривается с охранниками. Так же молча встаю, когда рослый парень в камуфляже произносит: «Платонова, на выход». Молча иду за ним, зная, что второй где-то за спиной, и плитка под ногами позвякивает отколовшимися кусочками, а линолеум глушит шаги, а на зарешеченных окнах блестят обрывки новогоднего «дождика».
Снаружи снова валит снег.
Я хочу проснуться.
А на ужин в тюрьме макароны. С тушёнкой.
Гошка от них воротит нос, и специальный корм в отдельной мисочке ему нравится ничуть не больше – наверняка самый дешёвый. Меня уже предупредили, что за содержание дракона будет выставлен отдельный счёт, ибо государство обязано обеспечивать всем необходимым преступников, а не их домашних питомцев. Но корм, по крайней мере, есть, а клетку разрешают открыть – при условии, что я сама буду отвечать, если дракон кого-то цапнет.
Опасения, что меня тоже посадят в условную клетку с решёткой во всю стену, как показывают в кино, не оправдались: тут все стены нормальные, и дверь тоже, хотя и с решётчатым окошком. В камере стоят три железные двухъярусные кровати, под окном – стол со скамейкой, уголок с «удобствами» отгорожен невысокой стенкой. Напротив через коридор такая же дверь, за ней сидят какие-то нетрезвые мужики, которые при виде меня бурно радуются: пытаются знакомиться, пошло шутить и требуют «выглянуть в окошко». Я забиваюсь в дальний угол, который не просматривается сквозь решётки, и слышу, как один из моих сопровождающих что-то говорит «соседям». Пьяный голос удивлённо уточняет: «Че, правда? Офигеть!»
«Наверняка опасной ведьмой пугает», – думаю зло. Очень стараюсь не скрипеть зубами и ни на кого не смотреть, пока второй охранник снимает с меня наручники.
– Придержите зверя, – просит он, вынимая из кармана тонкий ошейник с длинной цепочкой.
– Он не кусается, – говорю машинально.
Полицейский хмыкает:
– Я тоже всем так говорю, когда гуляю с доберманом. Почему-то не верят.
Он с сомнением разглядывает драконью шею, потом застёгивает тонкое металлическое кольцо поперёк Гошкиного пуза. Тот удивлённо крутит мордой, пытаясь понюхать непривычное украшение. Полицейский цепляет второй конец цепочки к стоящей на столе клетке, улыбается и выпрямляется.
– У нас тут в основном вот такой контингент, – говорит он, кивая в сторону коридора, и мне слышатся извиняющиеся нотки. – Вы не бойтесь, к вам мужиков не посадят, а эти в целом смирные, и дежурный рядом, если что.
Не хочу представлять себе это «если что».
– Спасибо, – выговариваю хрипло.
Он чуть приподнимает брови, потом кивает и удаляется. Я слышу, как в замке поворачивается ключ, выжидаю полминуты, а потом стягиваю сапоги и с ногами влезаю на койку. Заворачиваюсь в серое шерстяное одеяло, прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и чувствую, как Гошка, звеня цепочкой, влезает мне на плечи и затихает.
Не хочу думать. Ни о чём.
Успокоительное всё-таки действует, я успеваю задремать и проспать часа три-четыре. Потом приносят те самые макароны и горячий чай, и я потихоньку пытаюсь соображать о случившемся.
Получается плохо.
Нельзя было идти на конфликт, нельзя было ругаться, нельзя было поддаваться на провокацию этой… Нет, я даже мысленно не могу назвать имя и не разреветься. Стискиваю зубы, запрокидываю голову, нет, не сейчас… Я ни в чём не виновата, и ничего такого я не хотела, и да, разозлилась, но нет, у меня даже мыслей не было, чтобы решить проблему настолько радикально. Да, она дура и стерва… была, во всяком случае, но ведь это не повод!
«Ты просто меня терпеть не можешь, – звучит в голове знакомый капризный голос. – Как в школе…»
Как в школе.
Закрываю лицо ладонями. Со школы прошло столько лет, а я…
Всё ещё её ненавижу.
Как тогда.
Больше, чем тогда, потому что сейчас она устроила мне куда большие проблемы. А презумпция невиновности – отличная вещь, которая работает с другими людьми, вот только договориться с собственными комплексами куда сложнее.
Интересно, сможет ли Сашка теперь сказать, что меня не боится?
Я вот боюсь.
От размышлений меня отрывает шум в коридоре: визгливые женские голоса поют, хохочут и огрызаются на охрану. А потом дверь распахивается настежь, и камеру заполняет цыганский табор: цветастые юбки и платки, звон украшений, смех, запахи дыма, духов и алкоголя. Тут же становится шумно и тесно, мужики напротив оживляются, три смуглые девицы помоложе бойко им отвечают через окошко – я понимаю в лучшем случае половину слов, не считая мата. Охранник что-то рычит насчёт порядка, но кто б его, беднягу, слушал…
– Ай, красавица! – замечает меня старшая из цыганок, высокая полная тётка в зелёном платье и распахнутой шубе. – Чего одна сидишь, грустишь? А хочешь, на любовь погадаю? Всё-всё узнаешь, Маргарита врать не будет!
Она широко улыбается, демонстрируя зубы – через один золотые. Меня окутывает облако духов, и в запахе чудится что-то про джунгли и диких зверей. Я морщусь и плотнее заворачиваюсь в одеяло:
– Не надо, спасибо.
Она, не слушая, плюхается рядом. Я отвожу взгляд, кажется, на них лучше не смотреть, и не вступать в разговор – загипнотизируют, выманят ценности. Хотя из ценностей у меня с собой только дракон и есть, сумку со всем содержимым, включая телефон, я ещё по приезде сдала «на хранение».
Гошка высовывает нос из-под одеяла и тут же получает свою долю внимания.
– Ай ты какой хороший! Ай, славный! Бахти, ты гляди – будет тебе друг, не скучно будет!
Я только сейчас замечаю у неё на запястье браслет с цепочкой, уходящей под шубу. Гошка боязливо принюхивается, а цыганка извлекает на свет своего питомца – он пухлый, белый и красноглазый, размером чуть больше крысы, и мордочка вытянута по-крысиному. Потенциальным другом он не интересуется совсем, сворачивается клубком на хозяйских ладонях, зевает, демонстрируя полную пасть тонких острых зубов, и укрывается короткими крылышками.
Цыганка укоризненно тычет его пальцем в пухлый бочок:
– Эй, не спи!
Дракон издаёт короткое ворчание и сворачивается плотнее. Удивительно, как можно спать в таком шуме – девицы у двери уже поют хором. Хорошо поют, даром что пьяные, даже мужики затихают.
– Ему не холодно? – интересуюсь я. Чешуя у Бахти только на спине и хвосте, бока и пузо лысые, как у сфинксов. Лапки он поджал под себя, и мне их не видно, но одного взгляда на свернувшееся существо хватает, чтоб появилось желание укутать его потеплее.
– Не бойся, красавица, он парень горячий! Потрогай, а?
Маргарита роняет питомца на колени, ловит меня за руку и прижимает ладонь к драконьему боку – тот и впрямь тёплый, как кружка с горячим чаем, и бархатистый. Гошка ревниво фыркает и суётся поближе, на меня извергается целый водопад слов, из которых я смутно соображаю, что имя «Бахти» означает «счастливый» или «удачливый», а цыганки мирно гуляли, никого не трогали, а менты, ах-ах-ах, придрались к девочкам, слово за слово, сунули в машину, запихнули за решётку… Я машинально киваю, не особенно вслушиваясь, Гошка, звеня цепочкой, взбирается мне на плечи, я глажу Бахти кончиками пальцев – удивительно приятный на ощупь зверь…
– Ты не убийца, – неожиданно чётко и безо всякого акцента говорит Маргарита. Я чувствую жёсткие пальцы на запястье, вскидываю голову, встречаю её взгляд, и она серьёзно повторяет: – Не убийца. Я видела глаза убийц, девочка, у тебя не такие.
Я пытаюсь освободиться, но не выходит. Цыганка переворачивает мою руку ладонью вверх, тычет в неё длинным наманикюренным ногтем.
– Страх вижу, – продолжает она. Пение словно отодвигается на задний план, я слышу каждое слово. – Силу вижу. Огонь вижу, но не смерть. Нет её рядом с тобой, и нет на тебе вины.
Я ошалело хлопаю глазами и снова пытаюсь высвободить руку. Маргарита поднимает голову, и я запоздало вспоминаю, что не надо смотреть в глаза. Но смотрю – у неё глаза тёмно-серые, строгие, и от этого взгляда по спине бегут мурашки. Гошка негромко рычит. Бахти как ни в чём не бывало перебирается на мои колени и сворачивается уже там.
– Говори, – велят мне, и я чувствую, как слово отдаётся в голове вибрацией. А потом…
Говорю. И думаю.
Про школу.