Мария Громкова – Удачное свидание (страница 1)

Мария Громкова

Удачное свидание

Импера Трайс. Надежда на чебуречную

Мне сорок семь, а я волнуюсь, как в десятом классе, когда впервые поцеловал одноклассницу в обоссанном подъезде. Теперь всё иначе – дорогой ресторан, пошитый на заказ костюм, устрицы с икрой и роскошная женщина напротив. Надежда – моя ровесница, но стать у неё, будто у примадонны оперного балета. Аккуратная, изящная, интеллигентная в каждом движении пальцев и взмахе ресниц. Уже два часа, как я втянул своё пузо и не ослаблял хватку, даже за столом. Сложно ли? Да, но желание произвести на Надежду впечатление уверенно побеждает. Настолько, что я даже глотаю треклятых устриц вместе с ней. Надя делает это эффектно, не проронив ни капли жуткого бульона, в котором плавает неаппетитная серая тушка, походящая на чью-то злокачественную опухоль. Я стараюсь выглядеть столь же элегантно, будто ем этих тварей совсем не в первый раз. Но на всякий случай глотаю не жуя. И не дыша. Боюсь, что вкусовые качества одной из склизких гадин внезапно раскроются, и это будет выше моих сил. А отхаркивать перед Надей по образу и подобию своего кота, который опять нажрался целлофана, ох как не хочется. Уговариваю свой мозг представить, что у меня во рту шашлык. А ссанина в ракушке, где лежит импровизированный шашлык – это коньяк. Мозг протестует конечно, но он тоже согласен с тем, что этим вечером нам обоим необходимо держаться перед спутницей крайне статусно.

Наконец гастрономическая пытка подошла к концу. Капелька пота медленно стекает за воротник, пока Надежда рассказывает о премьерах в её любимом театре. Я киваю и поддакиваю, пытаясь запомнить названия спектаклей, чтобы вовремя презентовать билеты. Получается, откровенно, хреново. Вкус гнилой тины во рту не перебивается белым чаем, собранным с левого подножия правого склона острова Цейлон. Начинает подташнивать, но я пытаюсь не думать об этом и шире улыбаться. Уверен, этот вымученный оскал выглядит, будто я только что откинулся из психдиспансера. Потому что Надежда явно что-то улавливает – её взгляд уже не такой тёплый, речи тише, а паузы между предложениями длиннее. Заметив это, я начинаю ещё активнее поддакивать и скалиться, попутно стараясь подавить несколько залпов отрыжки. Кажется, сделал только хуже. Надя спрашивает, всё ли со мной нормально и этот вопрос, словно чека, выдернутая из гранаты. Острый спазм, будто мои кишки накручивает на вертел сам Сатана, пронзает живот. Да не просто, а под аккомпанемент хора этих самых кишок, которые не знают, куда девать жуткую начинку, которой я их набил. Кажется, этот звук услышали мы оба – я замираю, Надежда молчит. Следующий спазм принуждает ослабить хватку. Пузо, которое я весь вечер героически прятал, с победным треском вываливается на волю, едва не разорвав рубашку.

Надя точно что-то поняла, потому что просит меня закрыть счёт и отвезти её домой. И при других обстоятельствах я бы расстроился, но сейчас понимаю, что это – моё спасение от позора. Расплачиваюсь картой, не глядя на счёт и стараясь не потерять сознание – внутри уже не просто спазмы. Там разворачивается настоящая Сталинградская битва – кишечник яростно выдавливает устриц с линии фронта. Я не помню, как мы дошли до машины, не помню, открыл ли спутнице дверь, или она села сама. Единственное, что маячило на поверхности сознания – нужно продержаться двадцать километров до загородного посёлка, где живёт Надежда. Доставить её домой в целости и сохранности, и удержать вражескую армию, стремящуюся десантироваться из моего организма.

Первая половина пути прошла в гробовом безмолвии. Единственной извилиной, уцелевшей под натиском физиологии, я всё ещё волновался, что испортил впечатление о себе. Не зря же Наденька молчит. И как только очередная атака перестала обжигать мой задний проход изнутри, дав секундную передышку, я попытался снова развязать расслабленную беседу. «Расслабленную» – тот ещё синоним, конечно. Я спросил, в каких числах ближайший интересующий её спектакль. Надежда почему-то не ответила. Новая лавина холодного, липкого пота, прокатилась от макушки до пят. И я уже не понимал, что её вызвало – молчание спутницы или очередная артиллерийская атака в животе. Несмело поинтересовался, всё ли хорошо. В салоне повисла зловещая тишина, прежде чем её разрезала фраза, произнесённая вымученно-тонким голоском: «Константин, умоляю, остановите машину. Мне нужно выйти.».

Сначала я краткосрочно потерял сознание от очередного приступа, испытывающего мою запирательную функцию. Потом – от осознания любовного фиаско, которое привело к тому, что Надя хочет расстаться со мной прямо здесь, посреди ночной лесополосы. И пока я тихо скорбел, следующая фраза прозвучала громче и яростнее: «Константин, те устрицы… Еще пара секунд, и я не гарантирую, что ваш салон останется чистым!».

Собственная хворь отступила, как по взмаху волшебной палочки. Я остановил машину и буквально выкатился из неё, воспылав самым благородным за всю свою жизнь рыцарством. Дама моего сердца оказалась в беде, и я обязан спасти её! Зачем-то лихорадочно оббежав машину по кругу, я бросился к багажнику и достал из него синее хозяйственное ведро. Надежда, цепляясь за кузов, почти ползла навстречу. «Можете залезть в багажник, я закрою вас» – бессвязное бормотание сорвалось с губ, пока я наблюдал, как бледнеет её точёное личико. Мой собственный мятежный кишечник, мой персональный Сталинград, чудесным образом капитулировал. Отступил перед лицом чужой, и наверное более страшной катастрофы. Я сунул Надежде ведро – она вцепилась в него, как утопающий за спасательный круг. Но вдруг будто замешкалась – то ли осознавала прозрачность ситуации, то ли соображала, куда присесть. И здесь я понял – рыцарство требует жертв.

Я снял свой пиджак, сшитый на заказ, стоивший, как крыло от боинга, и молча расстелил его на пожухлой траве у обочины. Поставил рядом синее ведро. Затем, отвернувшись, просто добавил: «Я посторожу. Здесь никого нет. Всё будет хорошо». И когда я стоял чуть поодаль, вдыхая прохладный ночной воздух и слушая, как рушится образ идеальной Надежды, я вдруг понял, что влюбился. Не в грацию примадонны, не в тягу к искусству, не в манеры и интеллигентность. А в живую, земную женщину, которая прямо сейчас на обочине, сквозь зубы тихо и отчаянно матерится. Звуки, доносившиеся из-за моего автомобиля, напоминали работу пулемёта. Когда всё стихло, воцарилась почти осязаемая тишина. Я повернулся. Надя сидела на краю багажника, сжимая в руке злосчастное ведро, как улику. Прическа её слегка растрепалась, но осанка оставалась королевской.

Её шепот был ледяным, а в уголках губ мне почудилась предательская дрожь. Она пыталась сказать, что если я хоть одной живой душе расскажу, что Надежда Павловна Верейская использовала моё ведро не по назначению…

«То меня найдут в этом самом ведре, расфасованным по пакетам», – закончил я за неё.

Мы синхронно рассмеялись, и смех этот был совсем не светским, наоборот – словно две обезумевшие гиены, мы ржали, захлёбывались, хрипели и всхлипывали. Над дорогим рестораном, над устрицами, над моим пузом, над синим ведром, над всем напускным и вычурным, что погибло этой ночью на трассе. Второй приступ истерики накрыл, когда вернулись в машину и продолжили путь. Буквально через минуту свет фар выхватил указатель: «АЗС 500 метров». Мы с Надей уже не просто ржали, а рыдали с подвываниями. Когда я довёз свою спутницу до дома, она призналась, что в эту ночь рассмотрела во мне очень надёжного мужчину. И пригласила на следующее свидание – в привокзальную чебуречную.

Элен Корш. Призрачное свидание

Лили сидела на коленях, на полу, перед открытым шкафом, доставая большую коробку из-под зимних сапог, с надписью «личный архив». Коробка оказалась довольно тяжелой и Лили невольно вздохнула. Интересно, отчего она такая тяжелая, да и пыли за столько лет, на ней скопилось немало! Наспех смахнув серый слой пыли, она громко чихнула и, закрыв шкаф, отнесла коробку на кровать.

Интересно, зачем дочери понадобились ее фотографии в пятнадцать лет? Несколько дней она без устали галдела об этом, и Лили наконец-то сдалась, откапав злосчастную коробку в шкафу. Почему злосчастную? Все очень просто! Когда-то, она убрала туда все, что причиняло ей боль. Все, что хоть как-то напоминало ей о том времени, наглухо замотав скотчем и спрятав в самый темный угол. И вот теперь, пятнадцать лет спустя, она с волнением и страхом смотрела на серую коробку.

Проведя по старому скотчу канцелярским ножом, она прерывисто вздохнула и дрожащими руками коснулась крышки. Лили открывала ее медленно, чувствуя, как сердце начинает биться сильнее, словно это не коробка с воспоминаниями, а ее собственный ящик Пандоры.

Наверху лежали пожелтевшие письма, одной большой стопкой, перевязанные старым шнурком. Лили быстро отложила их в сторону, даже не взглянув. Старый сотовый телефон, тамагочи, открытки, брелоки, билеты на концерты, пока, все это выглядело не очень страшно, а даже наоборот. На лице появилось подобие улыбки, и она более спокойно начала разбирать коробку. Вот ее полосатые гетры, шнурки от первых Гриндерсов, локон волос в спичечном коробке. Она с удивлением покрутила его в руках, смутно припоминая, когда и зачем это было нужно. Ключи от мотоцикла, на котором она разбилась, и еще много чего.