Мария Громкова – Поезд, полный абсурда (страница 2)

Я приложил печать. Документ засветился красным, потом успокоился и стал выглядеть так, будто его заверили в высшей инстанции. Вельзевул посмотрел на меня с новым интересом.

— А ты далеко пойдёшь, — сказал он. — Но мы всё равно будем ждать. Вечность — она длинная.

— Заходите в вагон-ресторан, — сказал я. — Там сегодня яичница и откровения.

В вагоне-ресторане я решил передохнуть. За стойкой стоял бармен — мужчина лет пятидесяти с лицом философа, которого выгнали из академии за излишнюю практичность. Звали его дядя Коля.

— Чай, — попросил я.

— Чай — это не просто напиток, — сказал дядя Коля, не двигаясь с места. — Это метафора.

— Коля, у меня смена, — сказал я. — Давай без метафор.

— Вся жизнь — метафора, — сказал Коля, наливая чай. — Вот смотри. Ты — проводник. Ты ведёшь вагон. Но кто ведёт тебя? Риторический вопрос. Яичницу будешь?

— Буду.

Он поставил передо мной яичницу. Готовил Коля отвратительно, но философствовал ещё хуже, поэтому я предпочитал есть и не слушать. Но сегодня он был в ударе.

— Этот поезд, — сказал он, протирая стакан, — это метафора мужского эскапизма. Мы все едем в Мухосранск, потому что бежим от чего-то. Ты — от ответственности. Хипстеры — от смысла. Демоны — от конкуренции. Вампир в шестом купе — от пенсионной реформы.

— А ты? — спросил я с набитым ртом.

— А я — от бывшей, — просто сказал Коля. — Она работала шеф-поваром. Я не мог больше слышать критику моей яичницы. Поэтому устроился в поезд, где женщин нет.

— И как?

— Яичница всё равно получается плохая, — вздохнул Коля. — Но теперь меня хотя бы некому ругать.

В этот момент поезд тряхнуло, и стакан, который он протирал, треснул. Коля посмотрел на трещину и кивнул каким-то своим мыслям.

— Видишь? Даже стаканы не выдерживают моих разговоров.

Я доел яичницу, запил чаем и двинулся дальше. И тут я наткнулся на купе №13.

По документам его не существовало. По планировке вагона — тоже. После двенадцатого купе шёл туалет, а потом стена. Но сегодня за туалетом обнаружилась дверь с номером 13, и из-под неё шёл свет — не обычный вагонный, а какой-то тёплый, золотистый, будто там внутри спал кто-то очень важный.

Я постучал. Никто не ответил. Я открыл дверь.

В купе на полке лежал человек и спал. Выглядел он обычно: мужчина лет сорока, в мятом пиджаке, с лицом человека, который заснул на совещании и видит во сне, как он увольняется. Но вокруг него плавало золотистое свечение, а из головы тянулись тонкие нити света, уходящие в стены вагона.

Я присмотрелся. Нити пульсировали в ритме, который точно совпадал с перестуком колёс. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

И тут до меня дошло. Поезд шёл по рельсам, потому что этот человек видел сон, в котором он — поезд. Если его разбудить, поезд исчезнет. Если дать ему спать дальше — мы доедем. Но если он перевернётся на другой бок...

Я аккуратно поправил ему подушку. Поезд мягко качнулся и выровнялся.

— Спите, — прошептал я. — До Мухосранска ещё три часа. Я постучу, когда приедем.

И тихо прикрыл дверь.

Оставался последний вагон — СВ. В документах значилось, что место в последнем купе занято. Пассажир — мужчина, билет оплачен, данные указаны. Имя: Артём С.

Моё имя.

Я открыл дверь и увидел его. Он сидел на полке и смотрел в окно. Выглядел как я, но немного иначе — чище, спокойнее, будто его версия меня никогда не работала проводником и спала по ночам.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказал я. — Ты — это я?

— Ну, не совсем. Я — это ты из параллельной реальности. Той, где ты не проводник, а счастливый пассажир. У меня билет до Мухосранска. А у тебя — смена.

— И что ты здесь делаешь?

— Меняюсь с тобой, — сказал он. — На одну остановку. Ты устал, я вижу. Посиди, отдохни. А я похожу с флажком.

Это звучало как предложение, от которого нельзя отказаться. Я сел на его место, а он взял мой флажок и вышел в коридор. Я смотрел в окно и ни о чём не думал. Это было прекрасно.

Через пятнадцать минут он вернулся.

— Там хипстеры опять спорят о бородах, — доложил он. — Я сказал им, что борода — это патриархальный конструкт, и они теперь пытаются друг друга побрить. Вампир нашёл ложку, но она поссорилась с термосом. Демоны просят ещё одну печать. Бармен Коля говорит, что ты не доел яичницу, и это его ранило. А в туалете кто-то забыл треуголку.

— Пираты? — спросил я. — Пираты всегда забывают треуголки. Хотя я не помню, чтобы они садились.

— В этом поезде никогда ничего не помнишь до конца, — философски заметил мой двойник. — Ну что, отдохнул?

— Вполне, — сказал я и встал. Он вернул мне флажок, я вернул ему полку.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответил он. — Увидимся на следующем рейсе.

Я вышел из купе и закрыл дверь. Из-за двери не доносилось ни звука. Возможно, он просто исчез. А возможно, сидит там до сих пор и смотрит в окно. В любом случае, это была лучшая остановка в моей жизни.

В Мухосранск мы прибыли на рассвете. Поезд остановился, шипя и вздыхая, как уставший зверь. Я вышел на перрон и вдохнул утренний воздух. Пахло полынью, шпалами и свободой.

Хипстеры высыпали на платформу и тут же начали фотографировать станцию — она была достаточно обшарпанной, чтобы считаться ироничной. Демоны чинно прошествовали к выходу, обсуждая повестку конференции. Вампир, шаркая, удалился в сторону вокзального буфета, прижимая к груди термос и бормоча что-то про бергамот.

Дядя Коля высунулся из окна вагона-ресторана и крикнул мне:

— Артём! Я понял! Поезд — это не метафора! Это просто поезд!

— Молодец, Коля! — крикнул я в ответ. — Это прорыв!

А потом я посмотрел на пустой перрон и понял: вот он, идеальный мужской мир. Никто никого не пилит. Никто не спрашивает, почему ты не позвонил. Никто не говорит, что ты неправильно держишь флажок. Только тишина, пиво и полное отсутствие обязательств.

И тут из динамика раздался голос диспетчера:

— Артём, готовь вагон к обратному рейсу. В Мухосранске сели пассажиры. Экскурсионная группа. Бабушки. Тридцать восемь человек. Все с пирожками и вопросами «а почему вы не женаты?».

Я закрыл глаза и досчитал до десяти.

Ничего. Мужской рай закончился. Зато началось то, ради чего я вообще работаю проводником: абсолютный, кромешный, великолепный абсурд.

Я поправил фуражку и пошёл открывать двери.

Элен Корш. Последний рейс

Михаил Константинович поправил белую, форменную рубашку и пошевелив усами, решительно вышел на перрон. На первом пути стояли серые, новенькие вагоны, а где-то вдали, пыхтел тепловоз. Солидный мужчина глубоко вдохнул смолянистый вокзальный воздух и посмотрел по сторонам.

Летнее, раннее утро еще веяло прохладой. Со всех сторон доносился щебет небольших пташек, а возле урны, кружилась любопытная ворона. Она гордо вышагивала, с опаской посматривая на строгого проводника. Но вот, на суровом лице проскользнула улыбка и воспоминания яркой искрой кольнули душу.

- Ну что Михаил Константинович, готовы к последнему рейсу?

Молодой парнишка похлопал коллегу по плечу и с улыбкой зашел в новенький вагон, ярко поблескивающий на солнце. А в глазах мужчины проскочила грусть. Да, это действительно его последний рейс. Опустив глаза, он посмотрел на свои истоптанные туфли, и словно издалека, услышал гудок старого паровоза. По телу пробежали мурашки, а подбородок предательски затрясся. Он зажмурил глаза, пытаясь справиться со своими эмоциями и вдруг, увидел себя еще совсем мальчишкой.

Кажется, это было недавно, а может наоборот, очень давно! Вагоны тогда были зеленые, а паровозы гудели куда громче. На боку вагона красовалась табличка Саратов-Краснодар. Он помнил, как тряслись руки в его первый день, с каким трепетом он поднимался по ступеням вагона. На нем были синие форменные брюки и тёмно-серая рубашка, а на ногах, огнем горели новые, лакированные туфли. Ему с трудом удавалось скрыть от пассажиров свой страх, но он очень старался! Закрываясь в своем купе, он какое-то время просто стоял с закрытыми глазами и дышал. Просто дышал, отсчитывая минуты до конца его первого рейса. Тогда, у него был общий вагон, куда людей обычно забивалось больше чем положено. Кто-то, в желании прилечь, умудрялся забраться на багажную полку, а кто-то стоял всю дорогу, так и не найдя себе место. В тот день, точнее уже ночь, когда все звуки в вагоне стихли, и люди погрузились в легкую дрему, он не мог уснуть. Он сидел у себя, бездумно глядя в окно, за которым лишь просматривались яркие фонари. Усталость давила на него и сложив руки на столике, он опустил на них голову, чтобы хоть немного расслабиться.

Вагон плавно покачивался, издавая привычные звуки. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, перешагивали колеса соединения рельс. И здесь, в этот момент, впервые за день, на его лице появилась улыбка. Чем она была вызвана? Радостью прошедшего дня, отсутствием проблем или просто усталостью? Это было уже не важно, расслабленное тело покачивалось в такт вагону, а глаза медленно слипались в ожидании сна. Но вдруг, как обеспокоенный пес, он поднял голову и посмотрел на дверь своего купе. Что-то было не так! Быстро встав на ноги, он открыл дверь и до него донесся тоненький звук детского плача.

Ребенок? Но где он? Михаил решительно пошел по проходу, тщательно всматриваясь в темный вагон. Везде были люди, было очень много людей! На каждой полке, по четыре, а то и по шесть человек! Где ты малыш, что с тобой случилось, может ты потерялся, может испугался чего? Мысли бешено носились в его голове, а глаза, как у ястреба вонзались в темноту.