Мария Григорян – Масоны. Том 2 [Большая энциклопедия] (страница 32)
Екатерине не нужно было читать в сердцах, чтобы оценить смысл стихотворения, постоянным припевом которого было:
На масонов надвигалась гроза…
С начала 80-х гг. XVIII столетия деятельность русских масонов сосредоточилась преимущественно в Москве, вокруг Новикова, Шварца и Типографской компании. Императрицу стали беспокоить не столько масонские «дурачества» московских мартинистов, сколько их широкая благотворительная и просветительская деятельность, в которой она увидела проявление новой, опасной для правительства общественной силы.
Запон(собр. Д.Г. Бурлина)
Похвалы Павлу, раздававшиеся из московского масонского лагеря, усугубили ее внимание. Начались притеснения масонов, их деятельность подверглась контролю правительства: уже в 1785 г. приказано было осмотреть в Москве частные школы, испытать Новикова в православии и составить перечень издаваемых им книг. Бурю эту мартинисты выдержали довольно спокойно, но с приездом в 1786 г. князя Н.В. Репнина задумали вступить в сношения с будущим своим «отцом», великим князем Павлом Петровичем. Строитель его Каменностровского дворца Баженов привез ему в подарок от Новикова книгу Арндта об истинном христианстве и избранную библиотеку для христианского чтения. Великий князь, однако, уже знал об отношении матери к московским масонам и принял этот подарок так, что Баженов, возвратившись в Москву, сказал «конфузно», что он был принят милостиво и книги отдал. На следующий год Баженов снова привез Павлу Петровичу для преподнесения книги от масонов из Москвы. При этом Павел спрашивал у него, уверен ли он, что в масонстве нет ничего плохого. Баженов уверил цесаревича, что ничего плохого нет, а Павел Петрович с некоторым неудовольствием говорил, что, «может быть, ты не знаешь, а которые старше тебя, те знают и самих себя обманывают». Баженов клятвенно уверял, что нет ничего худого, и наследник закончил разговор словами: «Бог с вами, только живите смирно». Но вслед за тем разразилась французская революция 1789 г., и уже весной 1791 г. Екатерина приказала собрать точные сведения о мартинистах, которых в то время не отличали от иллюминатов. Когда зимой 1791–1792 гг. Баженов в третий раз явился к Павлу, то застал его в большом гневе на мартинистов, о которых великий князь запретил ему даже упоминать, сказав: «Я тебя люблю и принимаю как художника, а не как мартиниста; о них же и слышать ничего не хочу. И ты рта не разевай о них говорить». Великий князь чувствовал, что его связь с масонством может дорого ему обойтись и что масоны пострадают прежде всего за сношения с ним. Действительно, когда весной 1792 г. Новиков был арестован и начались допросы мартинистов, то следователи больше всего стремились выяснить связь, существовавшую между ними и великим князем, и с этой целью задавали вопросы. «Вопросы, — рассказывает сам И.В. Лопухин, — списаны были очень тщательно. Сама государыня изволила поправлять их и свои вмещать слова. Все метилось на подозрение связей с ближайшей к престолу особою; прочее же было, так сказать, подобрано только для расширения завесы. В четвертом или пятом пункте началась эта материя, и князь Прозоровский, отдавая мне его дрожащею, правда, немножко рукою, таким же голосом говорил: “Посмотрю, что вы на это скажете?” — “О, на это отвечать всего легче!” — сказал я и написал ответ мой так справедливо и оправдательно, [что] после много сие, конечно, участвовало в причинах благоволения ко мне оной высокой особы». На допросах мартинисты тщательно умалчивали о связях Павла с русским масонством, но, не договорившись заранее, противоречили друг другу. В дневнике Храповицкого от 26 мая 1792 г. записано: «Был секретный пакет от князя Прозоровского с мартинистскими бумагами; меня заставили прочесть из него одну только французскую пьесу, чтобы не выбирать в grand-prieur его высочества государя наследника по обстоятельствам политическим, и что он еще и не масон. Замешан в дело сие князь Александр Борисович Куракин». Эта «пьеса» не помешала князю Трубецкому дать другие показания: «Покойный Шварц предлагал нам, чтобы известную особу сделать Великим мастером в масонстве в России, а я перед Богом скажу, что, предполагая, что сия особа в чужих краях принята в масоны, согласовался на оное из единого того, чтобы иметь покровителя в оном». Впрочем, убедившись, что Павел не имел никаких отношений с Новиковым, императрица уже не обращала внимания на расхождение показаний и поспешила закончить дело закрытием масонских лож. Существует рассказ того времени, что при разборе бумаг Новикова следственной комиссией в Петербурге один из мелких ее чиновников, князь Григорий Долгоруков, рассматривая книгу, в которой записаны были члены общества, нашел лист, на котором великий князь собственноручно записал свое имя. Долгоруков, отойдя с книгой в сторону, вырвал этот лист, разжевал и проглотил. Члены комиссии, однако, заподозрили его, подозрение в принадлежности цесаревича к обществу осталось, тем более что великий князь будто бы был на другой день в доме у Долгорукова. Долгоруков подвергся опале императрицы, а император Павел, после вступления на престол, даже не вспомнил о его существова-нии[71]. Рассказ этот имеет все признаки плохо составленной побасенки, но свидетельствует о всеобщем убеждении, господствовавшем в то время, в бесспорной принадлежности Павла к масонскому обществу.
Императрица обращалась к самому великому князю за разъяснениями показаний масонов, но ответ Павла доказал ей, что на искренность его ей рассчитывать было нельзя. Возвращая матери записанный масонами разговор с Баженовым, цесаревич писал ей: «Votre Majeste peut d’avance se dire ce que j’ai pu me dire en moi meme en lisant le papier qu’Elle a eu la bonte de me confier, d’un ramas de paroles de moitie vides de sense, et I’autre de paroles dont on a fait apparement un abus, car je crois qu’il s’agit de quelqu’un qui aura voulu s’appuyer de son tres humble serviteur, serviteur qui aura pu avoir demandele prix du comestible, ou bien des nonvelles monitories meme sur une secte dont certainement il n’a pas ete. Il auroit fallu ou etre fou, ou imbecile pour avoir ete, pour quelque chose dans tout ceci autrement qu’avec des propos d’antichambre. D’ailleurs toute explication ulterieure me sembleroit inutile»[72]. К этой записке императрица Екатерина приложила собственноручную записку: «Приложенный пасквиль у Новикова найденный показан мной Великому Князю и он оный прочтя ко мне возвратил с приложенной цидулой, из которой оказывается что на него все вышеписанный пасквиль всклепал и солгал чему охотно верю и нахожу вящее винным сочинителем оного»[73].
Катастрофа, постигшая Новикова, заключенного в Шлиссельбургскую крепость на 15 лет, заставила Павла Петровича искать религиозно-мистического утешения у себя в семье. Но великая княгиня Мария Федоровна, женщина практическая, исполненная здравого смысла, не могла отвечать на его духовные запросы. Духовный руководитель цесаревича, единственный масон, остававшийся при его дворе, Плещеев, напрасно предлагал ей лучшие, по его мнению, образцы масонской литературы, хотя великая княгиня и любила повторять: «J’aime toujours etre a l’unisson avec mon mari». «Нет, мой добрый и достойный друг, — писала она ему, — как ни проникнута я убеждением в истинности и святости моей религии, но, признаюсь, я никогда не позволю себе читать мистические книги, во-первых, я не понимаю их и, во-вторых, я боюсь, что они внесут сумбур в мою голову». На убеждения Плещеева Мария Федоровна возражала: «Чтение мистических книг я в сущности нахожу опасным, так как их идеи способны кружить головы. Есть много прекрасных моральных книг, чтение которых доставляет мне удовольствие; но я люблю их простоту и признаюсь, что я чувствую панический страх к мистическим книгам. Я называю мистическими те, которые слишком восторженны, неудобопонятны, и мысли свои я высказывала только по отношению к ним»[74]. И сам Павел Петрович, оставаясь религиозным человеком, также начинал скучать «письмами и моральными сентенциями» Плещеева, находя большее удовлетворение в беседе с живой, умной фрейлиной Нелидовой, прекрасно понимавшей впечатлительного, мятущегося цесаревича. Страстно любимое им военное дело, заключавшееся в обучении по прусскому образцу небольшой армии «гатчинцев», чередовалось с религиозным чтением и молитвой. В Гатчинском дворце показывали места, на которых он имел обыкновение стоять на коленях, погруженный в молитву и часто обливаясь слезами; паркет был положительно вытерт в этих местах. Но он не выдержал ни опального своего положения при дворе матери, ни ужасов революции, поразивших Францию и Европу. Характер его делался мрачнее и раздражительнее, масонский катехизис потерял свое обаяние; он приходил к убеждению, что «людьми следует править пушками и шпицрутенами».
Вокруг цесаревича появились люди не масонской складки и понятий: Растопчин, Аракчеев, Кутайсов, Линденер и др. Вместо любезного, живого и чуткого на запросы жизни цесаревича вырастал грозный деспот, признававший высшим законом для всех одну лишь свою неукротимую и переменчивую волю. Мог ли он отозваться на братскую просьбу масонов: