Мария Голобокова – Отсчёт. Топи (страница 8)

Удушающие благовония ударили в нос, из горла поднялась неприятная горечь, но усилием воли удалось сдержать кашель. Таши протянул пиалу – в ней вновь плескался чай, в котором за терпким ароматом и тягучим вкусом пряталась цикута.

Перед глазами возникли бескрайние зелёные холмы, словно я только-только вырвалась из сожжённого Кирино лагеря Цикады, но теперь дорога была бесконечной, в её конце меня не ждали ни лес, ни домик лесника Элоя, ни даже Раджети с Микель. Я была обнажена; промозглый ветер пробирал до костей, дрожь никак не получалось унять. В голове билась только одна мысль…

«Беги».

– Не спи, – голос Весташи окутал теплом, – не смей засыпать!

Я и не… о чём он?..

– Пей!

–…Лига не поддержит твоё решение…

–…чёрные глаза, совсем как у…

Тошнота накатила совсем как… когда я только очутилась в доме Шёпота? И марево вокруг было таким же. Тогда я… чуть не умерла? Или дело в другом?

– Магия места искривлена пространственным сдвигом, возможно, навсегда …

Почему я вдруг вспомнила об этом сейчас? Тогда с Таши кто-то?.. И это был не Кирино…

Мысли совсем спутались. Мэтр просил вспомнить что-то хорошее, но в голове крутились только последние два года – лес, Кирино, Цикада, отец, Кипенный, Алитта, комната наставницы, Таши, Шёпот, поиски ответов, Ярай, Шуген, бал во дворце, Росэр, снова Кирино, спасение сестры, тренировки, учебники, ещё больше тренировок…

Боль ударила неожиданно. Укол под солнечное сплетение, на миг перехватило дыхание, а потом… потом всё тело скрутило судорогами, и я не смогла сделать вдох. В глазах потемнело, не было ни цветного марева, ни пологих холмов, ни крыльца с матушкой – ни-че-го. Голову словно сдавил раскалённый обруч с шипами, кости рвались наружу, выворачивая мышцы, разрывая кожу, и я билась выброшенной на берег рыбой… но билась? Значит, есть ещё надежда, шанс…

Кучерявая девчушка лет пяти держит в руках засохший цветок. Она сосредоточенно сопит, тонкие брови сдвинуты к переносице, на лбу выступают капельки пота… ещё одно усилие, и пожухлые лепестки начинают оживать, расправляются и светлеют, наполняются силой. Юная магесса улыбается. С трудом узнаю в ней… Ирнэ?..

Мальчик с прозрачными льдисто-голубыми глазами, скособоченный подобно перекошенной марионетке. Из-за мешковатой рубахи не сразу понятно, что у него горб, и одно плечо выше другого. Выпирающие ключицы, впалые щёки, засохшая кровь под ногтями и вокруг них, шрам от скулы к подбородку – глубокий и рваный, словно его и не пытались лечить по-человечески, желая, чтобы остался след, тёмные круги под глазами… Он смотрит на меч у своих ног. Напротив него дракон – древнее чудовище пригвождено к каменному полу, не в силах подняться. По взгляду видно – он устал от своего заточения, устал от… жизни?.. Мальчик берёт в руки меч и с трудом поднимает над головой. Это… Кирино?..

В руках у черноволосой девушки лук. Тетива, натянутая до уха, и не думает дрожать – пальцы стрелка натренированы и опытны. Наконечник, покрытый тёмной краской, не блестит от солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву раскидистого дуба, в кроне которого скрывается охотница. Засада подготовлена с умом. Зелёные глаза высматривают цель…

Похожий на нескладного птенца-слётка юноша делает последнее усилие и взбирается на огромный валун. Перед его глазами укрытая снегом горная долина. Он одет совсем легко – рубаха, цветастый жилет из лоскутов, кожаные штаны и мягкие полусапожки, – но здесь, близ святилища Хозяйки Горы, всегда царит весна…

Лица, места, мысли, чувства – всё сменяет друг друга. Мужчины и женщины, дети, старики. Задыхаясь, я бегу  сквозь  этот поток, пытаюсь найти что-то или… кого-то?.. Кого именно? Кого?!

Ещё не мужчина, но уже и не мальчик. Он стоит на коленях, взгляд опущен. Серебро седых волос ниспадает на плечи, тусклая бирюза едва-едва светится в глубине глаз. Бледные руки все в шрамах от порезов, будто бы он хотел… но зачем?.. Где-то далеко разносится колокольный звон. Юноша понимает – пора.

Женщина замирает у зеркала, вглядывается в отражение, но комната погружена в полумрак, и различить удаётся лишь печальную улыбку да отблеск в зрачках. Терять уже нечего, завтра – коронация, и если это её судьба… если ничего больше не остаётся…

В лёгкие с трудом протискивается воздух. Я едва слышу голос Таши. Я почти!..

Девочка. Рыжая… нет, её волосы подобны цвету крови – алые, яркие, огненные. Девочка замирает у пруда. Она смотрит в мутную воду, пытается выхватить отражение. Что она хочет разглядеть в нём? Огромный синяк на подбородке, ссадину на лбу или заплаканные бирюзовые глаза? Впрочем, слёз в них уже нет. Миловидное личико, изуродованное кем-то, окончательно портит мстительная ухмылка. Девочка никогда не простит обидчика. Она не будет смиренно ждать своей участи, как сёстры. Она не будет…

– Марисса.

Я сделала глоток ночной прохлады – Таши открыл окно?.. – и смогла наконец-то закричать. Боль прогрызала путь наружу нарочито медленно, смакуя каждый шаг, чувствуя торжество и безнаказанность.

– …ещё… пожалуйста… держись…

Разобрать слова совсем не получалось, и горечь обиды стала душить изнутри. Или это от судорог… или что-то давило, рвалось наружу…

Когда же это… закончится?..

– Пей!

Чай, показавшийся раскалённым оловом, в несколько длинных глотков проник внутрь, а вместе с ним – яд. Тело мелко задрожало, жар поднялся от живота к горлу, не выпуская наружу крик, и я словно оказалась заперта вместе с ним.

Шаги… скрипящие половицы чердачной лестницы… кто-то ушёл… или пришёл?.. Кирино?..

Не смогла даже открыть глаза, не то что двинуться или что-то сделать. Я плыла в тёплом и тягучем, в уши забилась липкая каша. Только боль и я – один на один.

– Когда придёт закат, я отдам своё сердце, – далёкий голос пел на незнакомом языке, но я понимала каждое слово, и чудилось, словно это был Лэтис, – отдам своё сердце – гостье, что приходит издалека. Она спросит воды, прежде чем взять его, спросит воды…

Кажется, я вцепилась пальцами в халат Таши и дёрнула его к себе – что-то тёплое придавило сверху. Неужели у меня такая огромная сила?

– …но чашу эту до дна не испить ей, не испить… а значит, я ещё поживу…

Каким-то образом песня помогла отгородиться от боли, и крик растаял, так и не сорвавшись с губ. Таши отстранился и подсунул под нос пиалу. Откуда-то я знала, что яда в ней больше нет – всего лишь вода, и это значит… всё почти закончилось?

– Когда придёт рассвет, я умру и воскресну, умру и воскресну, вернусь в царство жизни с солнечным светом…

Надо дождаться рассвета?..

– Чашу до дна не испить Незваной и сердце моё не забрать, не забрать. Я стою на перепутье – вернуть ли чашу мне? Дать ли исполнить то, зачем пришла Она?..

Я сделала судорожный вздох. Казалось, стало легче, боль отступила, ещё немного – и приду в себя, смогу открыть глаза, увижу немного печальную и виноватую улыбку Таши, а потом, потом…

– Зачем пришла Она?..

Боль навалилась с новой силой – словно из раздробленных, рвущихся из тела костей, полился раскалённый металл. Я знала: если позволить себе закричать, голодная глазастая тьма уже не пощадит и рванётся к ослабевшему пыткой-ритуалом телу.

Это была лишь прелюдия. До рассвета оставалась целая ночь.

***

Я опустила тарелку на край стола. Кирино, посмотрев поверх бумаг, вопросительно изогнул бровь. Из-за моего плохого самочувствия и беспокойства Таши, хмырь соизволил работать у меня – домик Ярая совсем недавно перешёл ко мне официально, и теперь я стала гордой столичной домовладелицей, – но рад этому, конечно же, не был. Ещё бы, вырваться из дворца только для того, чтобы сидеть с мелкой пигалицей и смотреть, как бы она в обморок не упала!

Пусть за прошедший год Кирино и без того оставался здесь несколько раз, но не из-за моего здоровья, а просто из-за удобного расположения дома и ночных собраний «заговорщиков», как их окрестил Санри. Занимал хмырь, как правило, бывшую комнату Ярая, совмещённую с кабинетом, которую Шуген теперь, шипя и морщась, обходил по широкой дуге, из-за чего внутри царил жуткий беспорядок. И всё же, что одна комната по сравнению с целым домом! Не знаю, как я обходилась бы без фамильяра, который мановением пушистого хвоста убирал пыль и грязь. Шуген не перешёл ко мне в полной мере, он всё ещё был связан с Яраем, и помогал скорее по приказу – охранять и заботиться. Однако такие удобства волей-неволей заставляли задуматься о том, чтобы выпытать у магистра способ призывать собственного фамильяра, желательно такого же сообразительного и пушистого.

– Мне кажется, тебе должно понравиться, – кисло улыбнулась я, чувствуя лёгкую слабость.

Утром в отражение зеркала смотреться совсем не хотелось, как не хотелось и прихорашиваться, искать какие-то особенные платья… как это подобало юной магессе. Пожалуй, сейчас, при виде взъерошенной меня, Ярай бы неодобрительно покачал головой и даже, возможно, цокнул языком. Но мне было всё равно и на мятое домашнее платье, и на тёмные круги под глазами, и на то, что думал об этом Кирино – потому что ни Ула, ни Лар, сегодня тоже оставшиеся у меня, ничего так и не сказали. А Шуген и вовсе предпочитал любоваться исключительно сливками или сметаной, но никак не людьми.

После ритуала я отошла довольно быстро. Как бы ни противно было об этом думать, основную помощь оказал Кирино – его целительские способности невозможно ставить под сомнения. Благодаря ему удалось в два счёта справиться не только с болью на каждое движение, но и с магическим истощением. Хотя я всё ещё выглядела призраком бледной моли, а о прежней грации движений оставалось только мечтать. Кирино говорил, что нарушена связь между мозгом и телом, из-за чего пострадала мелкая моторика – из его слов я поняла, дайте боги, едва ли половину. Только то, что тренировки нужно начинать с самого начала.