Мария Герус – Слепая бабочка (страница 84)

Так кавалер ещё раз убедился в своей правоте. Изящество манер под дерюгой не спрячешь. Он хотел использовать девчонку, чтобы, слегка угрожая ей, принудить строптивца хотя бы начать разговор. Не получилось. Задолго до рассвета прибежали соглядатаи. Фигляры внезапно собрались и уехали. Плюнув на всё и решившись снова рискнуть своими людьми, кавалер приказал догнать и остановить любой ценой, сам, второпях одевшись, отправился в погоню и имел счастье наблюдать, как повозку окружает войско Светинского, торжественно направлявшееся в замок Хольм. Кольцо вокруг замка ещё не замкнули, выдавать себя было нельзя. Кавалер подумал, что из осаждённого замка беглый травник никуда не денется. И снова ошибся. Осада же и битва за Хольм кончились очень странно. Нет, сначала всё шло в соответствии с планом, но к вечеру, когда замок был почти взят, а отряды короля и барона гонялись друг за другом по всей округе, случилось нечто вроде повального отступления. Причём отступали все, победители и побеждённые, осаждавшие и осаждённые. Потом на многочисленных допросах все твердили одно и то же: будто бы их гнали кнутом. Иные при этом видели за спиной вооружённых кнутами огненных всадников, иные пеших пастухов, иные вообще ничего не видели. Но спины красноречиво свидетельствовали: их пороли. Прекращалось это, если бросить оружие. Ну, или бежать как можно дальше от поля битвы, от Хольма, от Чернопенья.

Кавалер подозревал, кто в этом повинен, но доказать ничего не мог, поскольку подозреваемый снова исчез бесследно. Впрочем, цель была достигнута, барон и его приспешники разгромлены, о чём было и доложено его величеству без особых подробностей. И награда, разумеется, получена. Но история с беглым травником, увы, не забыта.

Княжество Сенежское себя отдельным государством не объявляло, и вообще оттуда не доносилось ничего, кроме гробового молчания. Заставы были открыты, своих купцов пропускали свободно. Зато с чужих стали драть такую пошлину, что желающих посещать княжество становилось всё меньше и меньше. Королевских чиновников, намеревавшихся поинтересоваться насчёт налогов, не пустили вовсе. Причин не объясняли, но на лицах стражников читалось уже не скромное «жили мы без короля и ещё проживём», а откровенное желание вбить в землю по самые уши. Подсылы и подгляды, проникавшие в княжество из Высокого Заозерья, исчезали бесследно, не успев подать ни единой весточки.

Оставалось осторожно, за дружеской трактирной беседой, расспрашивать тех самых купцов и прочих сенежских жителей, выползавших из надёжных пределов княжества по своим делам. Ничего особенного они не рассказывали. Молодого князя кто хвалил, кто попрекал молодостью и горячностью. Одни порицали за мягкость характера и излишнее милосердие, утверждая, что при его отце было не в пример лучше, другие, напротив, ворчали, что, мол, порядки слишком строги, налогами жмут и законы соблюдать заставляют, а кто оступится, того не в застенки, это бы ещё ничего. Изгнать из княжества могут, палачи проклятые. И изгоняют, без всякой жалости. Того не понимают, что их договор соблюдать никак невозможно.

О пропавшем травнике говорили неохотно, как о тяжкой вине или постыдной тайне. Мол, не уберегли, недоглядели, теперь не будет нам счастья. Да что ж, разве это мы, это все Заозерские виноваты. В конце концов, самым виноватым неизменно оказывался его величество. Похитителя же все как один клятвенно обещали придушить своими руками.

Знакомясь с отчётами, кавалер машинально потирал шею и уныло размышлял, что ж это за место, где изгнания боятся больше, чем тюрьмы и каторги. Были составлены новые распоряжения. Теперь травника предлагалось искать не только в истинном, но и в новом обличье. Кроме того, рекомендовалось сообщать обо всех странных случаях и чудесных исцелениях. Донесения посыпались как из рога изобилия. Среди колдуний с порчей и приворотом, чёрных собак на болотах и призраков домашних и слегка одичавших кавалер выискивал действительно странное. В Волчьих Водах, деревеньке нищей и почти заброшенной, скверная вода во всех ручьях и родниках внезапно сделалась вкусной и даже, говорят, целебной. В Гривках глава большого семейства, пять лет пролежавший на лавке с отшибленным хребтом, вдруг встал и пошёл и даже, говорят, успел с кем-то подраться. В Водополье показалась было чёрная оспа, да как показалась, так и исчезла без последствий. В Чернопенье липы на торгу цвели уже второй месяц, а у корней невесть отчего вырос и распустился белый шиповник. Оный же лесной шиповник пышным цветом цветёт вдоль южного тракта на Водопольской круче. Цветёт в конце лета, в чистом поле, где и леса никакого никогда не было.

Но сесть, обдумать всё это Карлус не успел. События забурлили и понеслись мутным, неостановимым потоком. Последний месяц лета и начало осени он провёл в седле, разбираясь с последствиями интриг барона Хемница. Кого разоблачил и арестовал, кого подкупил и перетянул на свою сторону, с кем договорился полюбовно. Вернувшись в столицу, обнаружил, что её высочество отринула чёрную меланхолию и намеревается выйти замуж за Ронана Шварцвальда, в чём её весьма поддерживает его величество, сам возжелавший жениться на благоразумной Фредерике и для начала даровавший ей титул баронессы и земли мятежного барона. Карлус всё это одобрял, ибо один-два дополнительных наследника не помешают, а Алисия, покинувшая столичный двор, – это истинное, несомненное благо. Однако блага не вышло.

Как-то утром, в конце сентября, вечером долгого дня, серого и унылого, как зубная боль, в кабинет Карлуса ворвался растрёпанный королевский медикус. Скончалась безотказная сиделка Клара. Несла принцу вечернюю порцию сладкого молока, отхлебнула глоточек, чтобы проверить, не горячо ли. Поднос, разбитую кружку и Клару нашёл на лестнице вышедший на шум брат Серафим. Принцу, покой которого оберегался жесточайшим образом, сказали, что Клара уехала нянчить внуков. Медикус же обнаружил в стакане несомненные следы яда с красивым названием «арсениум».

Карлус доложил его величеству, усилил охрану покоев принца, на лестнице посадил пробовальщика, которому вменялось в обязанность проверять всю еду его высочества непосредственно перед употреблением. Не прошло и двух дней, как пробовальщик слёг с дикими болями в животе. На этот раз в мороженом оказалось простое и понятное пёсье зелье, которое, как известно, добывается из борца, растущего по рекам. В тот день его высочество слегка простыл, и мороженое ему было лично братом Серафимом запрещено. Пробовальщик выжил благодаря усилиям королевского медикуса, Карлус устроил кухню для принца и его товарищей в нижнем ярусе Висячьей башни, поселил там тщательно проверенного повара с парой помощников и пробовать всё приготовленное заставлял уже их.

Через три дня на любимой поляне принца прямо на клумбу, на которой теперь красовались яркие георгины, рухнуло дерево. К счастью, его высочество играли в прятки и в критический момент изволили ползать под кустами. Брат Серафим успел увернуться и отделался лёгким сотрясением мозга. Карлус произвёл проверку. Липа, сама по себе старая и гнилая, была очень аккуратно подпилена.

Карлус арестовал садовника, помощника садовника и младшего помощника садовника. Брату Серафиму было рекомендовано держаться подальше от деревьев и прогуливаться с детьми исключительно в королевском розарии. Несколько дней дети гуляли в розарии, предварительно оцепленном проверенными гвардейцами. Его величество был недоволен, так как розы взращивала дама Фредерика и как-то не ожидала, что в них будут прятаться, разыгрывать битву при Белой Кринице или устраивать скачки с препятствиями. Сама Фредерика лишь огорчённо вздыхала, понимая, что заставить деток прогуливаться исключительно по дорожкам – непосильная задача. Принцесса Алисия, окна которой выходили в розарий, также была недовольна и жаловалась на шум. Но Карлус был непреклонен. До тех пор, пока к месту игр его высочества не прилетел арбалетный болт. Юный Эжен, чудом успевший толкнуть принца на землю и заслонить собой, был ранен. Болт воткнулся у позвоночника, пониже шеи, каким-то чудом не задев главных жил. Чуть в сторону, и мальчишка истёк бы кровью. Смертельно испуганный, его высочество едва не впал в прежнее состояние, всю ночь плакал, бредил и в бреду просил господина Ивара забрать его в сон. Брат Серафим молился, прачкина дочка провела ночь в постели принца, обнимая его и всячески пытаясь утешить. Эженом занимался медикус. Надо будет вознаградить семейство Готье по заслугам. Не стоит делать врага ещё и из главного церемониймейстера.

Карлус запретил кому бы то ни было входить и выходить из Висячьей башни и как раз заканчивал проверять удвоенный караул, когда за ним пришли от его величества. Малый кабинет с новыми стёклами и горящим камином отчего-то больше не казался тихим и уютным.

– Болт был выпущен с Летящей башни, – доложил Карлус, – арбалет казённого образца брошен там же. Сейчас мои люди опрашивают замковую стражу.

Король, сгорбившись, глядел на огонь.

– Как ты думаешь, кто?

Карлус преданно молчал. Думы его были столь тяжелы и нелицеприятны, что произносить их вслух не следовало.

– Алисия?