Мария Герус – Слепая бабочка (страница 64)
– Эй, дядя, ты чё? Откуда стреляли?
– Худо мне, – шевельнулись синие губы, – не дошёл.
– А куда шёл-то?
– В Хлябь. К колдуну.
– Гы. Зачем? Приворот наводить? Или отворот?
– В Хляби колдун живёт. Травы знает. Ох, не могу. В груди огнём печёт.
– Травы, говоришь? – переспросил кавалер, смутно чувствуя дуновение внезапной удачи. – Травы – это хорошо. Давай-ка, Якоб, сделаем доброе дело, снесём человека к колдуну.
Солдатам было приказано спешиться и стать лагерем. О ночёвке в деревне, на которую кинулась глотница, нечего было и думать. Сам кавалер глотницей переболел в детстве, только чудом выжил. Якоб же заявил, что его никакая хворь не берет.
Бледного, тихо стенающего мужика кое-как выпрямили, положили на рогожку и, скользя по грязи, потащили через поле к крайней избе, где, как положено, на отшибе, обитал деревенский колдун. Он оказался как две капли воды похож на несчастного больного. Скуластый, стриженный в скобку, бородатый, только не бледный, а докрасна загорелый.
– На лавку кладите, под окнами, – неприветливо предложил он. В избе у него не было ничего особенно колдовского. Стол, печка с полатями да лавки вдоль стен. Только не прибрано очень, и потолок закопчённый, годами не мытый, не чищеный.
«Нет, – печально подумал кавалер, – здесь мне живую воду не подадут». С глубокой грустью оглядел заляпанные сапоги, выпростал из-под рукава кружевную манжетку рубахи. Отсыревший форменный камзол здорово натирал кожу.
Колдун пощупал на шее больного становую жилу, расстегнув кожух, припал ухом к груди.
– М-да. Знаю я средство от твоей хвори.
– Ну? – простонал мужик.
– В озеро головой. Чтоб долго не мучиться.
– Ладно. Дай травок или мазь какую. Я заплачу.
– Нету у меня такой мази. А всё ж везучий ты, Карпуха. Слыхал, глотница у нас?
– Слыхал. В Ополье, говорят, половина ребят перемёрла. И Сенька-Бобыль, хоть и взрослый мужик, здоровый… А теперь, значит, к вам перекинулась.
– Угу. Только наши бабы не растерялись. Побежали на сенежскую заставу, упросили, укланяли. Стражники сжалились, послали голубя. Так что свезло тебе. Сам господин Ивар к нам прибыл. Хоть и чужие мы, хоть и наш князь ихнего самозванцем честит.
Больной вытаращил глаза и попытался присвистнуть.
– Э… – вкрадчиво вмешался кавалер, – господин Ивар – это кто?
– Ты чё, издалека, что ли? – догадался колдун. – Господин Ивар, дай Бог ему здоровья, травник, каких поискать. Пожалел наших баб, прибыл из самого Пригорья.
– А оно есть, Пригорье это? – спросил Якоб. – У нас говорят, там теперь дикий лес и более ничего. Одни лешаки с медведями.
– Есть лешаки. И медведи тоже имеются. Только живут там получше нашего.
– Медведи?
– Тьфу. Пока я тут с вами лясы точу, Карпуха вон еле дышит. Помрёт – мне худая слава. Спешить надо. Травник этот, слыхал я, вчера у Нютки был.
– С тобой пойдём, – решил кавалер, – желательно поглядеть на знаменитого травника аж из самого Пригорья.
– На кой он нам сдался, – прошептал Якоб, – шарлатан деревенский?
Отвечать кавалер не счёл нужным.
Скорым шагом пошли за колдуном по пустой улице. На улице было неладно. Кавалер хорошо знал эту тишину, тишину большой беды, нависшей над крышами, как низкое серое небо. Даже одинокий петушиный крик прозвучал так, что все вздрогнули.
– В суп бы тебя, – пробормотал изголодавшийся Якоб.
В дом к Нютке их не впустили, послали к тётке Задорихе. Зарёванная Задориха с порога отправила на другой конец деревни, к какой-то Ходырихе, заплаканная Ходыриха – к Мотовилихе, опухшая от слёз Мотовилиха – к тётке Фетинье. Здесь пришлось остановиться у ворот. За низким плетнём металась на цепи, заходилась лаем здоровенная собачища. Но хозяева будто не слышали. На крыльце долго никто не показывался. Наконец, стукнула дверь. Наружу вывалился всклокоченный расхристанный парень. Грязная холщовая рубаха сползла с крепкого плеча, лица не видно за длинными слипшимися прядями. Некоторое время он, схватившись за дверной косяк, рассматривал столб крыльца, словно соображая, здороваться с ним или нет. Потом тяжело сел и со стоном уткнулся лбом в щелястое сырое дерево.
– Во! – оценил Якоб. – Вот как надо. Сразу видно, человек хорошо время провёл, с пользой и удовольствием. Не то что мы.
На крыльцо выскочила простоволосая баба в обнимку с овчинным тулупом.
– Да куда ж ты раздетый, – запричитала она, – простынешь ведь. – И принялась укутывать сидящего. Тот забормотал что-то, забился под косматую овчину, натянул её на голову как одеяло.
Тётка шикнула на собаку. Та неохотно заткнулась, и колдун немедленно этим воспользовался.
– Эй, Фетинья, выйди, поговорить надо.
Тётка, наконец, заметила их и поспешила к воротам, взмахивая руками, будто отгоняла голодных кур.
– Тихо! Разорался тут. Чего тебе?
– Травника не видала? Сказали, к тебе пошёл.
Крепкое скуластое тёткино лицо вдруг перекосилось, будто пошло трещинами. Затряслись щеки, задрожали искусанные губы.
– Не пущу! Никого не пущу!
– Ты чё, сдурела? Там Карпуха Вострец помирает.
– Авось не помрёт, – всхлипнула баба, – не пущу, и все дела.
– Да никак у тебя у самой… – догадался колдун. – Кто? Младшенький?
– Не-е-ет! – Баба собралась было завыть, но покосилась на крыльцо и залепила рот широкой ладонью. Справилась, зашептала: – Господин Ивар целый день бился. Вон, еле на ногах стоит. Но все живы. Все-е-е. Кровиночки мои, деточки! – И все-таки не удержалась, завыла, вцепившись в заборные колья.
Колдун воспользовался слабостью противника, проник в ворота, чудом увернулся от собачьих зубов и, благополучно добравшись до крыльца, дёрнул тулуп на себя. Из-под тулупа донеслось невнятное ворчание, и высунувшаяся рука вернула овчину на прежнее место. Но колдун был настойчив.
– Ты, что ли, господин Ивар?
– Угу-м, – отозвался тулуп.
– Карпуха Вострец помирает.
Из-под тулупа высунулась встрёпанная светлая макушка.
– Отчего помирает?
– Сердце. Говорит, как огнём печёт. Ногти уж посинели. По всему, не жилец. Я ему настой кошачьей травы…
– Слабовато. Не поможет.
– Знаю. Потому и пришёл.
– Не слушайте его, господин травник, – вылез на крыльцо коренастый мужик, видно муж скандальной Фетиньи, – вам бы соснуть или вот, молочка парного.
– Молочка – это можно, – хрипло согласился парень, повозившись, выбрался из-под тулупа, сошёл с крыльца, распрямился и оказался очень высоким, вровень со здоровенным Якобом. Про таких по деревням говорят: «Журавлины долги ноги не найдут пути-дороги». Тощий, лохматый, с недельной светлой щетиной на впалых щеках. «М-да, – уныло подумал кавалер по особым поручениям, – этот мне петушиного яйца тоже не принесёт. Что я вообще здесь делаю? Еды надо раздобыть и на дорогу выбираться».
Тем временем парень набросил на одно плечо принесённый смирившейся Фетиньей кожух, принял из её рук потёртую торбу, в два глотка выхлебал крынку молока и покорно двинулся за колдуном. На ходу он клевал носом и, видно, не очень хорошо соображал, что происходит и куда это его волокут. Правда, в избе, при виде больного, встряхнулся, живо нащупал на шее злосчастного Карпухи становую жилу, принялся считать, шевеля губами, потом разорвал рубаху, приник ухом к волосатой груди, долго слушал и при этом морщился, как от кислого.
– Во-во, – заметил наблюдавший за ним колдун, – и я про то же.
Но травник в отчаяние впадать не стал, нырнул в торбу, снова шевеля губами, накапал в кружку с водой какой-то гадости. Завоняло так, что Якоб чихнул и боком-боком двинулся к двери, на воздух. На больного, которого заставили всё это проглотить, он смотрел с искренней жалостью. Однако Карпуха перестал хрипеть, задышал свободней, лицо из синюшно-белого стало просто бледным.
– Чего это? – спросил колдун с искренним интересом.
– Convallaria majalis, – пробормотал травник и снова нырнул в торбу.
– Ась? – не понял колдун. Зато кавалер насторожился. Университетская латынь, коей он в юности нахватался от приятелей-студентов, звучала в этой избе среди леса более чем дико.
– Ландыш, или, по-местному, воронец, цветы собирать по весне, настаивать на спирту в течение двух недель, – привычной скороговоркой забормотал травник, деловито расставляя на краю засаленного стола флаконы, скляницы и коробочки. К резкому запаху ландышей добавился запах мяты.
– Ага. А теперь чего?