Мария Герус – Слепая бабочка (страница 115)

– Ты же не мог, – всхлипнула Арлетта, – тебя же стражники схватили едва живого и небось на каторгу.

– Не схватили, а забрали, не стражники, а свои, не на каторгу, а домой.

– Свои?

– Лексу я тогда плохо оглушил. Совсем сил не было. Он быстро очухался, всё вспомнил и позвать смог. Вот они меня и нашли.

– Те самые свои, которые цепи полируют и лучшее подземелье приготовили?

– Цепи – ерунда. Эти курицы такое учудили, никакому палачу в голову не придёт.

– Курицы?

– Сестрицы мои. Поначалу-то я совсем слабый был, вся осень прошла как во сне. Ничего не помню. Лечить-то они умеют, сам учил, да, видать, плохо выучил. Только и могли, что причитать. Мол, выпили меня, птичку бедную, злые люди, сверх сил помогал и надорвался. Додумались до того, что я натура тонкая, нежная, ранимая аки цвет полевой, всем ветрам открытый. Беречь меня, драгоценного, надо, стеречь и всячески охранять.

– В подземелье? – вздохнула Арлетта, устраиваясь поудобней. Вот если в глаза ему не смотреть, лица этого не видеть, то… хорошо так, спокойно. Прижаться покрепче и ничего не бояться, ничего не решать, ни о чём не думать.

– Если бы в подземелье… Они меня приворотным зельем напоили. Я тогда не соображал ничего, глотал всё, что ни приносили, дурак доверчивый. Как же, сестрицы любимые, лечат, заботятся.

Арлетта вздрогнула. Ну конечно, сейчас скажет, что любит кого-то, хоть и под приворотом, а она, Арлетта, так, на дороге встретилась. Слепая бабочка, девочка-неудача. Попыталась отодвинуться – не позволил.

– Не… неправильно думаешь. Не к девице приворот. Они, куры заполошные, догадались пригорской землицы в зелье намешать, да ещё наговорили чего-то все вместе. Чего наговорили, не признаю́тся, но получилось знатно.

– Как это – приворот на землю?

– Да очень просто. Я теперь тут как на привязи. По Пригорью брожу свободно, в Сенеж или в Пучеж отлучиться ещё могу, хотя через сутки тоска накатывает и обратно тянет, а чуть дальше – всё, конец света. Знаешь, я ещё до солнцеворота вставать начал, понял, что крылья целы… Я-то думал, что потерял их по слабости душевной… Но, видно, сжалились надо мной. Целы мои крылья, только другие стали.

Арлетта слушала тихий голос, как мамину сказку. Кругом качалось и шелестело, но это её больше не пугало. Всё равно ничего такого на самом деле не бывает, а сказки – это хорошо. Лишь бы рядом сидел, рук не разжимал, дышал в макушку.

– Какие другие?

– Ну, сильнее, что ли. Только слушаются хуже. Вверх всё время уносит, а наверху, знаешь, холодно. На крыло я стал, когда зима уже на переломе была, и сразу рванул в Верховец.

– Меня там не было уже.

– Так я хотел узнать, куда и когда вы уехали. Думал, буду расспрашивать людей, так по следам и найду. Боялся очень, что тебя в живых уж нет, простыла в той реке и померла в горячке.

– Не, мы шпильман, нас ничто не берёт.

– Угу, я заметил. Ещё третьего дня. Трещина в третьем позвонке, рука сломана, сотрясение мозга, ревматизм коленных и пястных суставов как следствие постоянного переохлаждения, дистрофия, хронический катар верхних дыхательных путей…

– Чего-чего?

– Того. Если б не слабость моя дурная да не чокнутые курицы, ничего этого у тебя, может, и не было. В общем, не попал я тогда в Верховец. На полпути так скрутило, что чуть не помер. Не помню, как вернулся. Крылья донесли. Думал, это от болезни, но нет. Дуры с перепугу во всём признались. Вдали от Пригорья могу часа два провести, если сил хватит боль терпеть. Но не больше. Ничего-ничего, я отворот уже сварил, настаивается. На цепи сидеть не буду, зря надеются.

– А как же ты меня нашёл?

– Да я припомнил, что вы в Липовец пробирались. А в Липовец мы и без всяких полётов частенько ходим. Колодец туда у нас.

– Колодец?

– Ага. Один шаг, и ты там, в Колокольном переулке у Птичьего фонтана. Ну а час-другой потерпеть можно. Вот я и стал туда наведываться. Ходил, расспрашивал про тебя, сколько сил хватало. Погуляю по городу, потом пару дней отлежусь и снова. Только я искал канатную плясунью с повозкой, конём и собакой.

– А я тебя искала, – прошептала Арлетта, – в порту, в городе.

– Кого ж ты искала, если меня никогда не видела?

– Ну, высокого, хромого, ухо отрезанное. А как же ты, травник, к палачу попал? Отравил кого?

– Не, палач тут ни при чём. Это арбалетным болтом. Давно уже. Во-от. Ходил я в Липовец, ходил, и всё без толку. А потом, в конце поста, смотрю, на стене написано… Знаешь, там есть такая стена, на которой люди желания пишут. Откуда это пошло – не знаю, но мы исполняем иногда. Смотря чего и кому желают. Так вот, на этой стене…

– Лель! – ахнула Арлетта, очнувшаяся от прекрасной сказки. – Эжен! Фиделио… Я знаю, Фиделио убили, но Лель, Эжен, Черныш с Мышильдой! Если ты такой… ну, колдун всемогущий или этот, как его, крайн, помоги! Они… их Чёрный человек забрал. Сколько я без памяти пролежала? Может, они ещё живы?! Может, хоть кого-то можно спасти? Ну да, ну да, Черныш с Мальком никому не нужны, но Эжен, он из благородных, из хорошей семьи, при дворе бывал, а Лель… Лель на самом деле наследный принц, за него, может, награда будет. Помоги, прошу…

– Ох, бабочка… Ну что ж ты опять плачешь?

– Шпильманы не плачут. Сделай что-нибудь!

– Да не надо ничего делать.

– Как не надо?! Тогда пусти меня, я сама…

– Да вот так. Не дёргайся. Чёрный человек – это я.

– А-а-а-а!

– Будешь вырываться – усыплю. Не вопи, а слушай. Лель твой уже ползамка красками вымазал. Эжен с сестрицей родной третий день ругается. Не желает с ней жить, а желает в замке, со всеми. Черныш три серебряных ложки испортил. Мастерски заточки делает, не успеваем отбирать. Малька за́мок не принял, я его в трубежскую стражу пристроил. Побудет сыном полка, может, мозги на место встанут.

Когда я увидел, чего Лель на стенке в Колокольном намазюкал, я первым делом в Дом с Голубями пошёл. Выжить Лель мог бы только с Эженом, а где Эжен будет прятаться? Наверняка дома.

– И никого там не нашёл.

– Ага. Вы хорошо скрывались. От кого, кстати? Там за домом следили какие-то…

– Ничего не знаю. Эжена спросить надо. Вроде Леля при дворе убить хотели. Это что же? Я уже отчаялась. Силы закончились. Совсем. Думала, больше не выдержу, а ты совсем рядом был, нас искал…

– Угу. С горя принялся всех подряд уличных пацанов расспрашивать. И того… самых злосчастных к нам забирать. Бросить их там духа не хватало. Потом на Аспида с Корягой вышел. Договорился с ним, что буду детей-сирот из его паутины понемногу выкупать. Вообще такое во многих городах бывает, но не так жутко. Этот Аспид… За год, за два дети сгорали. Ни за что бы с ними связываться не стал, если бы не тупые курицы и проклятое зелье. Сам-то я через два часа в Липовце помирать начинал. О тебе тоже расспрашивал. Малёк и этот, патлатый, как его, Лапоть, кремень парни. Ни словом вас не выдали. А вот Черныш прямо нахвалиться не мог, какая у него госпожа прекрасная, иберийские баллата пляшет, глаз не оторвать. А как ногами дерётся – прямо сердце радуется. Доверился мне, должно быть, потому что я на его языке говорил. В общем, пришёл я посмотреть, кто это в Липовце иберийские баллата плясать умеет, а там Лель с Эженом. Забрал их, отлежался немного и пришёл за тобой. Фиделио нашёл… Не, не, только не плачь. Живучая тварь твой Фиделио. Выходили мы его. Пока ещё не бегает, но скоро начнёт. Только к тебе я опять опоздал.

– Ничего. Я бы их ещё не так, если бы силы были.

– У меня были. Аспида я убил. Остальные… может, кто и выжил. Не проверял.

Увидел, что они с тобой сделали и… Боюсь, на месте этого логова камня целого не осталось. Я у них сирот подневольных по-честному выкупал, а они додумались детьми торговать, у родителей за деньги или угрозами вымогать принялись.

– А Коряга?

– А что Коряга? Других псов заведёт. Если б он мне под горячую руку попался… А так… Не будет Коряги, вылезет какой-нибудь прыщ-на-ровном-месте. Начнёт резать всех направо и налево, пока не укрепится. Пугнул я их знатно. Может, потише станут.

Арлетта вздохнула.

– Ты правду говоришь?

– Век воли не видать. Ну что, больше плакать не будешь?

– Буду, – прошептала Арлетта, – теперь можно.

– Нет, так не пойдёт.

Сказал и отодвинул длинные гибкие ветки.

– Выгляни, только осторожно, раз уж ты теперь высоты боишься. Помни, я тебя держу и ничего с тобой не случится.

За ветками была пустота, лёгкий жемчужный туман. Внизу, в тумане, лежала долина, странная, собранная из кусочков, разделённых уступами, обрывами, косо торчащими скалами. Каменная чаша, наполненная яблоневым цветом, сырой, заросший купавками луг, крутой склон, покрытый белыми колокольцами, маленький кусочек леса: семь дубов и крохотное пятнышко родника.

– Что это такое?

Голова кружилась, но смотреть и разговаривать это пока не мешало.

– Сады крайнов. Пешком тут далеко не уйдёшь, а летать очень даже можно. Вон там дальше вишни, только они отцвели уже, чуть пониже я травки кое-какие выращиваю, которые в обычных местах не растут. А там Ланкины розы, жаль, отсюда не видно.

– Розы? В мае?

– Так это ж Ланка. Захочет, и в январе всё зацветёт.

– А кто она?

– Главная курица. Эжена твоего старшая сестра. Выучил на свою голову. Я ей это зелье ещё припомню. Не одна она всякую гадость варить умеет. Была блондинка, станет зелёная с просинью.